Чтение онлайн

Впрочем, вырывавшиеся из драконьих пастей струи пламени, заметные на фотографиях, сделанных иностранными корреспондентами, навели молодого немца Вернера фон Брауна на мысль о создании реактивного самолёта. И уже через год на полигоне в Куммерсдорфе первый самолёт был относительно успешно испытан.

Казалось бы, всё завершилось благополучно, и оставалось, не торопясь, провести отделочные работы в готовых тоннелях тутошнего и московского метро. Но однажды ночью несколько отрядов НКВД попытались проникнуть Туда.

Генрих Ягода, тогда второй человек в СССР после Сталина, оставшийся без дачи, и не способный это простить, приказал доставить в Москву всех сибирских шаманов, которых смогла найти его могущественная и вездесущая организация, тайная полиция НКВД. Набралось около полутора сотен, и однажды в полнолунье они собрались возле станции Сокольники и начали камлать. После трёхчасового битья в бубен и поедания мухоморов им удалось совместить в пространстве Москвы два тоннеля двух веток, Чёрной и Красной. По соединённому тоннелю Туда устремились отборные отряды бойцов НКВД, вооружённые самыми современными на тот момент немецкими автоматамиМП-40.

Но Тут трёхчасовой взлом, конечно же, заметили, и встретили нежданного врага достойно. Из тутошних погиб всего один дракон, и тот от переедания. А случайно оставшимся в живых чекистам был предложен выбор: их отправляют в сибирскую тайгу, или они навсегда остаются Тут, но соблюдают все тутошние законы. В тайгу захотел только один сержант, родом из-под Минусинска. Остальные, все пятеро, долго ещё писали в Москву издевательские письма, адресуя их товарищу Сталину, пока в сорок первом году не началась война, и они не попросились на фронт. После долгих споров их отпустили и даже забросили в тыл врага, как они хотели, но оттуда уже никто не вернулся.

А Ягоду Сталин через два года расстрелял. И больше попыток проникнуть Туда из Москвы не было, а о том, что мир сложнее, чем кажется, знали только верховный правитель страны и два-три самых доверенных его помощника. И — обязательно — начальник московского метро.

После этой истории, которую Тут принято называть «червивый кризис», и была установлена прямая телефонная связь между двумя метрополитенами. Сначала связь установили между Кремлём и Управлением всего. Но Тут государства в нашем понимании не существовало, государственной службы тоже. Сейчас худо-бедно наладили дисциплину и делопроизводство, а в те дни в Управлении всего работали волонтёры, иначе называемые бездельниками, которые могли неделями там не появляться. Просто потому что не хотелось.

Однажды ночью товарищ Сталин решил в сотый раз позвонить и спросить об эликсире, продляющем жизнь, вдруг именно сегодня каким-то чудом согласятся ему продать хотя бы один пузырёк. Он уже был готов отдать не просто половину страны, а большую часть. Трубку взял пьяный гоблин, завалившийся в неохраняемое Управление просто переночевать. Ну они и поговорили.

После этого телефоны и переставили в кабинеты начальников метро, там и Тут. Во-первых, потому что метро — это дело серьёзное, и уже тогда у Чёрной ветки был начальник в кабинете и в мундире. Во-вторых, этот телефон у Сталина надо было отобрать, иначе он не был способен говорить и думать о чём-то другом, кроме бессмертия для себя и членов Политбюро. А для членов Политбюро не было кошмара страшнее, чем бессмертный Сталин и они рядом с ним навеки.

С тех пор телефонную линию использовали всего восемь раз. Все восемь раз звонили из Москвы. Один раз начальник московского метро перепутал аппараты, один раз новый начальник не поверил тому, что ему рассказали, один раз мастер менял аппараты и проверил, работает или нет. Оставшиеся пять раз никто из тех, кто знал, о чём речь, вспоминать не хотели.

И вот телефон зазвонил в девятый раз.

— Гоблин лешему в дупло, — ещё раз ругнулся тролль, — ой, простите, Иосиф Грабович.

— Да ничего-ничего, — проговорил явно не расслышавший леший.

Проскрежетал уже третий звонок, а он смотрел на чёрный аппарат, сжимая и разжимая пальцы, не решаясь снять трубку. На четвёртом звонке бросился к телефону, как прыгнул в холодную воду.

— Алло! — торжественно произнёс леший, как научил его предшественник. — Начальник Чёрной ветки тутошнего метро Иосиф Грабович Ракитский у аппарата.

Все собравшиеся в его кабинете постарались придвинуться поближе к столу, на котором стоял телефон. Но расслышать смогли только какое-то бульканье в трубке. Кроме Табачного Духа, который, как бы невзначай, воткнул в корпус телефона как бы случайно вытянувшийся палец.

— Не может быть, — сказал леший деревянным голосом и побледнел настолько, насколько вообще лешие способны бледнеть.

По всей Москве происходило что-то странное.

Сотни, тысячи, десятки тысяч человек вдруг почувствовали, что мир стал как-то тесен. Что их словно сжимает. Нет, стены вокруг них не сдвинулись. Но так, наверное, могло бы чувствовать себя варёное яйцо, сжимаемое в намыленной руке, если бы оно могло что-то чувствовать. Или зубная паста, выдавливаемая из тюбика. Десятки тысяч человек вдруг почувствовали, что должны пойти к метро. Если бы кого-то из них остановили и спросили: «Зачем?», никто бы не смог объяснить. Их просто выдавливало из этого мира в сторону ближайшей станции метро, как пасту выдавливает из тюбика. Но кто же в Москве останавливает мирно идущего человека и спрашивает: «Куда ты идёшь?», даже если глаза этого человека видят то, чего здесь нет.

Они заходили на ближайшую станцию, и, как железные опилки к магниту, тянулись на красную ветку. Движение по Сокольнической было закрыто, они, не торопясь, перелезали через турникеты, отодвигали в сторону заборчики, закрывающие переходы, спускались или поднимались по неподвижным эскалаторам. На служащих метрополитена, кричавших: «Стой, куда, там закрыто!», не обращали внимания. Их пытались остановить дежурные полицейские, но удержать за руки и даже приковать наручниками один полицейский мог одного-двух, а шли тысячи.

Скоро все перроны всех станций красной ветки были заполнены публикой, стоящей молча и неподвижно. К ним, конечно, подходили, спрашивали, дёргали за руки, пытались увести, но ничего не получалось. Можно было вдвоём-втроём утащить одного человека, но стоило его оставить в покое, как он направлялся обратно. Он возвращался, вставал на своё место, которое никто не занимал, пока его не было, и молча стоял, как обычно стоят пассажиры, ожидающие поезда.

Была одна особенность. Обычно пассажиры равномерно распределены по сторонам платформы. На красной ветке все стояли лицом в одну сторону. Как будто ждали поезда, который отвезёт их в сторону Красносельской.

Когда стало ясно, что, возможно, придётся закрыть не станцию, не ветку, а всё московское метро, потому что никто не мог сказать, что происходит, и чем это может кончиться, начальник метрополитена вспомнил, что говорил ему предыдущий начальник, когда передавал дела.

Точнее, когда уже передал все дела, и поздно вечером они сидели в кабинете, на двери которого ещё не сменили табличку, и пили коньяк, сняв галстуки и пиджаки. Вроде бы прежний начальник мог уже расправить плечи: он уходил на пенсию, и груз ответственности за огромный механизм, который обеспечивал жизнь огромного города, только что был переложен на преемника. Но он сидел, ссутулившись, и пил, не закусывая. Наконец решился: