Чтение онлайн

Половину неба закрывал дым. Черный, из-за деревьев, стоял, словно не колеблясь, а рыжий от едва видимой из-за зелени крыши дворца дергался и плясал, и плясало вместе с ним прозрачное пламя, колыхался жаркий воздух, как над асфальтом в июле. А тут было тихо, далекий гул и грохот едва-едва тревожили закатную тишь.

Полла не удержала королеву на ногах, но не уронила, а помогла опуститься на траву. Мы вышли из холма, как из бомбоубежища, оказались на полянке, почти скрытой тенью деревьев. Черный зев прохода уже оплетали вьюнки взамен тех, что порвал сэр Эвин, выбираясь. Лес прятал нас. Яблонька-яблонька, спрячь меня.

Я перешагнула через ноги королевы, подошла к краю полянки, положила руку на кору дерева. Прижалась лбом. Почудилось, что через вибрации ствола слышу, как маршируют вражеские полчища.

— Выведи нас отсюда, — прошептала я. — Ты умеешь. Ты привел нас к этому ублюдочному Марху Мэлору… — Показалось глупым, что он был так давно и словно неправда, и я улыбнулась этой глупости. — Будь он неладен. Привел же. Знал, что делаешь. Чтобы мы нашли это место. Мы нашли. Выведи нас. Королева хочет совершить этот чертов ритуал, и она это сделает, ты же видишь. Любого убьет и любого продаст. Отомстит. Что тебе до мести? Но тебе ведь нужно, чтобы эти знаки ожили снова. На Полле знаки. Все, что осталось. Спаси ее, выведи, и можешь не сомневаться, королева найдет способ довершить начатое. А тебе будет весело. Ты ведь любишь распинать орков. Ты ведь разумный, а? — Я провела пальцами по рытвинам коры. — Ты тоже очень хочешь жить. Тебя породил тот, чья кровь в королеве. Игрался с жизнью и смертью, и она будет, не сомневайся. Потому что ей плевать на все и на всех, кроме мести. Так что поверь. Ты ведешь нас, ты делаешь нам удачу, ты любишь Рихензу, правда? Ну так дай ей уйти, и нам всем. Это не мы жжем себе дорогу.

Надо мною зашумела крона, на плечо упал лист. Я смахнула его, оттолкнулась от коры. Не собираюсь принимать за знак все, что угодно.

— Подойдите, дитя мое, — проговорила королева слабо. Полла прижимала к ее лбу платок, и он был весь красный. А сама королева — бледная, как ромашковый цвет. Я встала над ней, взяла руку. Потянула к себе. Королева оказалась легче, чем я думала.

— Пойдемте, Ваше Величество. Разговоры потом.

Там, куда я показала ладонью, расступились кусты, а кроны сделали арку.

Меня одели в парчу, а то, что осталось от платья, выбросили — в этом нельзя было уже узнать бархата. Ботинки не отобрали, хотя и пытались, но я сражалась за них, так что их мне оставили, но носила я все равно — туфли, и двигалась теперь, на каблуках и в тяжелом платье, перебежками.

Каделл Искусный, Его Величество, был нам не рад. Он поджимал губы и говорил прохладно и вежливо, что просто счастлив видеть свою племянницу живой, вопреки слухам. Королева Рихенза смотрела из-под повязки на лбу яростно и мрачно, и сразу спросила: армия Рилирвена уже выступила? А если нет — в чем промедление?

Король сжал губы так, что они стали совсем невидимы, и сказал: Эбрар будет повержен, Викерран возвращен, супруг королевы Рихензы отомщен, и ей стоит не утруждать этим голову, а отдыхать.

Полла, чистая теперь и одетая аккуратно, поддерживала королеву под руку. Я отворачивалась каждый раз, как видела.

Королевство тоже было аккуратное. Лес вывел нас на дорогу в нескольких километрах от столицы, и я наконец-то наблюдала, как тут живут вне войны. Мы были тут самые оборванные, нас провожали глазами купцы и крестьяне, горожане и их дети. Стража ворот сдвинула сначала копья, но потом королева Рихенза показала им меч и венец, и велела пропустить таким голосом, что я б тут же родила, была б в положении.

Меня тут же отбили от остальных, как гепард отбивает газель от стада, и какие-то молчаливые девушки, похожие повадкой на Поллу, мыли меня, отобрали платье, вступили в битву за ботинки, а потом наряжали. Не говорили, пока я не позволяла, а я не хотела сейчас бесед. Когда они выходили, наконец, и я оставалась в покоях одна (покои-то средневековые, поменьше современной двушки, но обставлено хорошо, как Мастер умел, финтифлюшки везде), и сдирала с себя парчу, валилась на кровать или садилась на ковер, и ждала, пока станет легче дышать. Становилось, когда кончались слезы, и тогда я забиралась под покрывало и закрывала усталые глаза. Засыпала, а наутро девушки мазали мне веки чем-то, краснота проходила, и я становилась похожа на человека.

Чего-то уже не будет. Я даже не знала толком — чего, но внутри было пусто, словно у меня что-то отняли. Что-то хорошее, что могло быть потом, когда все это уляжется. Что, например? Я терла лицо, глубоко дышала, чтобы успокоиться. Я что, уже успела что-то напланировать, а сама не поняла? Зачем? Глупая голова и глупое сердце. Я не собираюсь тут оставаться, все эти люди — случайно и ненадолго. Я всегда это знала. Ну так что ж теперь так муторно…

Я твердила про себя: "не останусь, ненадолго, временно" и держала светское лицо. Выследила, где комнаты сэра Эвина, и каждый вечер топала через двор в другое крыло, ждала на лавочке в коридоре, чтобы посидеть рядом с кем-то знакомым. Рыцарь садился рядом, приобнимал меня и целовал, пока никого не было. Я позволяла. Он был живой и я его знала. Попросилась бы к нему в кровать и спать в обнимку, но я отлично знаю, как мужчины это воспринимают… тоже неплохо, но чуть попозже, когда ночами на глаза перестанут наворачиваться жгучие слезы.

Завтрак мне приносили в комнату, обеда тут не водилось, а на ужин — или это и был поздний обед — собирались все вместе, и тогда я видела королеву на другом конце стола. У нее обозначились складки у губ и под глазами, она сидела прямая, как шпага, и руки ее двигались над блюдами медленно, подносили к губам кубок, словно он был тяжелее булыжника. Я в один из вечеров поймала ее на выходе из залы, спросила, что же будет дальше. Дальше, сказала королева Рихенза, мой дорогой дядюшка соберется с мужеством и ударит неприятеля в самое сердце, и освободит Викерран. Сказала она это так, что я поняла: на дядюшку надежды нет, а армии поведет она сама. Ну да мне не было до этого особого дела, и королева, наверное, это поняла, потому что сказала: скоро вас представят придворному магу, моя дорогая, и все с вами решится. Это ваша награда за неоднократное храброе поведение и помощь. На гостеприимство в тех местах, где моя власть что-то значит, вы можете рассчитывать. Я благодарила ее, и долго раздумывала, стоит ли портить ее расположение такими разговорами, но в конце концов спросила: а Мастер? Ну, отслужить службу или как тут это делается, или хотя бы упомянуть его где-то… у него были родные? Я вам не дозволяю, сказала королева, посуровев лицом. Не дозволяю думать об этом. Изменник получил то, что заслужил, и имя его будет предано забвению, чтобы не подавать дурного примера. И вам не следовало бы размышлять о нем, моя дорогая. Не вредите своему благочестию.

Мое благочестие уже ничто не спасет, подумала я, следуя за нею на приличном расстоянии: я так и не разобралась, какой тут коридор куда ведет, все они были темные и одинаковые, и предпочитала следовать за кем-нибудь, пока не выберусь к знакомым местам. Мое благочестие лежит где-то там, под рухнувшей крышей. Это я решила, что не отдам Поллу на заклание — а предателем окрестили другого, и имя его сотрут отовсюду, а вряд ли у него было многое, кроме имени. Я так и не узнала его, настоящее…

Я усвоила, что, если от комнат королевы идти направо, а потом свернуть и идти до конца, то выберусь во двор, а там я примерно представляла. На меня глазели, когда я, подбирая тяжкие юбки, топала по лужам и соломе. Вокруг была туча всякого люда: слуги, конюхи, еще какой-то народ с непонятными мне функциями. Я уже отвыкла от народа. Мне казалось, что во всем мире есть только мы: королева и ее камеристка, рыцарь и маг, и я, приблудная — и враги. И Лес вокруг. Теперь оказывается, что мир этот большой, но тесный, дядюшке королевы дела особенного до ее горестей, кажется, нет, и пахнет тут конским навозом, сыростью и горячим жиром с кухни.

Народу было много, а я была совсем одна. Я сидела в жестком кресле, скособочившись, потому что из корсета что-то торчало и впивалось в бок, и перебирала то, что у меня осталось от этого похода. Ботинки, туфли, которые я с достойным лучшего применения упорством протащила с собою через все невзгоды, кинжал, какое-то тряпье, из которого Мастер делал батистовые платочки… эх, Мастер… Я вздохнула, в бок впилось еще больнее, но я не двигалась, гладила обрывок тряпицы и вспоминала. Эх, Мастер… что же я наделала… Я продолжила катать в ладонях мои пожитки, чтобы отвлечься. Колбы, которые он мне завещал таскать, что в половине, я даже не знала. Вот это заживляющее, кажется… я наклонилась, отставила ее на полу в сторону. Это… это то, что я прикарманила и не заметила. Зеленые тени за зеленым стеклом, духи городка, губернатор, его дочери и люди его земли. Все были слишком заняты удивлением, что мы все еще живы, а я была слишком занята тем, дышит ли Мастер, и никто не заметил, как сосуд спрятался в мой мешок, в том числе и я сама. И на что он мне? Несчастные души, которым нет покоя.

Эх, Мастер… тоже не сильно-то счастливая душа. А как у вас там с покоем? Правда, что нет боли, а есть только покой?..

Я завертелась, шурша юбками, извернулась, дернула застежку. Она не поддалась, я дернула сильнее, выругалась, подцепила ногтями и терзала, скребя по ковру каблуками, а потом напряглась, как следует, и со злыми слезами рванула.

Наутро молчаливые девушки только охнули и унесли платье с выдранной с мясом застежкой.

Подали умыться, осторожными пальцами намазали вокруг глаз волшебным составом. Принесли новое платье, оно показалось мне еще тяжелее. А завтрака, как я ожидала, не подали, а сразу попросили следовать за ними. Точнее, я шла впереди, как тут и полагалось, а они, как птенцы, следовали за мною, чирикали изредка, куда сворачивать. Встречные почтительно раскланивались и убирались с дороги. Глазели на меня, когда я пыталась изобразить местную вежливость. Всегда потешно, как иностранец берется за чужой для себя этикет.