Чтение онлайн

— У вас через неделю длительное плавание, давайте так и решим, — подытожил Осокин. — Штурмана пока оставляю, не хочется давать вам другого человека перед таким делом.

— Есть оставить штурмана на корабле, — удовлетворенно сказал Букреев. Автономка, потом отпуск, а там, может, и забудется...

«Ты подожди радоваться, — глядя на Букреева, думал Осокин. — Твое-то наказание впереди. И теперь построже придется, чтобы начальство упредить... Не станут же из-за этого случая отменять мою меру взыскания. А дважды за одно не наказывают, так уставы говорят. Значит, скорее всего, обойдется нашими местными деяниями... Ничего, и тебе на пользу, и остальным в поучение. А вернешься после автономки — там посмотрим...»

— Погодите радоваться, Юрий Дмитриевич, — сказал Осокин. — За стойкость, проявленную в госпитале при выполнении вашего сомнительного указания, вы своего штурмана хоть поощряйте там как хотите, а я перед ужином собираю командиров...

— Есть прибыть для наказания, — понял Букреев.

Осокин усмехнулся такой понятливости и добавил уже совсем почти благосклонно:

— Формулировку, честно говоря, я еще не придумал. Обманом назвать — не хочется. Авантюрой?.. Так нет же такой формулировки... Но мы-то с вами ведь знаем за что?

— Знаем, товарищ командир.

— Тогда все, Юрий Дмитриевич. А мораль по этому прискорбному случаю... Ну, сами потом в баснях подберите.

— Ясно, товарищ командир. Если не найти будет, с замполитом посоветуюсь. Он начитанный...

Осокин улыбнулся.

— Что, бывают стычки? — спросил он.

— По-разному бывает... — Букреев пожал плечами.

— Хотел бы с другим служить? Только честно...

— С этим бы хотел, — подумав, сказал Букреев.

— Почему?

— Не знаю, — честно сказал Букреев.

— Ну, ладно... Вопросы ко мне есть какие-нибудь?

Какие же у Букреева могли быть вопросы?.. Не было у него вопросов.

Тихой звездной ночью Букреев и Ковалев шли с чемоданчиками к базе подплава. Гулко звенела под ногами зимняя укатанная дорога, как будто внизу, под ней, была пустота, морозно похрустывал чистый легкий снежок, переливались в небе слегка размазанные сполохи полярного сияния, серебрились и голубели сопки.

Сегодня — и теперь уже надолго, очень надолго — для них снова начиналось море, и все, что сейчас окружало их, воспринималось и чувствовалось особенно остро, даже с некоторой грустью, и хотелось все это запомнить, как бы унести с собой, потому что через несколько часов они всего этого должны были лишиться.

Еще не настолько отошли от городка, чтобы забыть уже о недавнем прощании, проникнуться другими заботами, говорить о корабельных делах.

Мыслями Букреев был еще дома, вспоминал, как Андрюшка, сидя у него на колене, все рвался в детскую комнату к новым своим игрушкам — у сына всегда появлялось много игрушек перед тем, как отец уходил в море. А вот Светланка — та, конечно, все понимала, она не отходила от него весь вечер, за столом трогательно заботилась о нем и только спросила, когда он вернется. Букреев назвал приблизительный день, назвал месяц, дочка вздохнула, переспросила на всякий случай — уж очень далеко отстоял тот, названный отцом, месяц от месяца нынешнего, — а потом красным праздничным цветом, как свои каникулы, обвела в школьном календаре эту цифру.

Жена держалась почти спокойно, озабоченно спрашивала, не забыл ли он взять еще какую-то рубашку, сама все пересмотрела в чемодане, а он, чуть отстраненно глядя на нее, думал, что она преданная жена, что она любит его, что она заслуживает самого доброго отношения, что она, наконец, мать его детям. И еще он подумал, что Ольга все-таки многим должна нравиться, наверно... То, что она красивая женщина, он обычно замечал всегда дважды: когда надолго уходил в море и когда возвращался.

...Здесь, на дороге, был поворот, откуда еще видны крайние дома городка. Не сговариваясь, Букреев и Ковалев остановились, посмотрели назад, молча постояли, закурили и двинулись дальше, к базе подплава.

— Странно, — сказал Ковалев, потянув носом. — Как будто весной запахло.

— Это разлука, — усмехнулся Букреев. — Она, по-моему, всегда так пахнет.

— Вернемся — над сопками уже солнце покажется, — сказал Ковалев.

— Слушай, Максим Петрович... Тебе случалось когда-нибудь голову терять? — спросил вдруг Букреев.

Ковалев с удивлением, а потом уже и несколько озадаченно взглянул на Букреева.

— Это в каком же смысле?

— А в первобытном, — улыбнулся Букреев. — В сердечном...

— Да как тебе сказать...

— Только не темни. Было, нет?

— Было как-то...

— До жены еще?

— Ну, разумеется! Теперь бы уже вряд ли, все-таки не мальчишка.

— Один вот тоже, как ты, зарекался, — сказал Букреев.

— Кто-нибудь из наших?

— Да нет, на востоке плавает. Приятель...

— И это у него серьезно? — спросил Ковалев.

— Серьезно, — кивнул Букреев. — Хоть и сказано во всех его аттестациях, что морально устойчив.

Ковалев замялся, подыскивая слова.

— Они что же... видятся?

— Деликатный ты человек, — усмехнулся Букреев. — Нет, Максим Петрович, в этом плане у них все по-пионерски. Никакого бытового разложения, одно только моральное...

Ковалев удивился, как близко Букреев принимает все это, искоса взглянул на него, но тут же поспешно отвел глаза.

— Говорят, в чужую жену черт всегда ложку меда кладет, — осторожно сказал Ковалев. — И умная, кажется, и красивая, и понимает, как никто другой... А пройдет какое-то время...

— Про черта — это, конечно, мудрая поговорка, — согласился Букреев. — Жаль, приятель о ней не знает: сразу бы полегчало.

— Что же теперь? — спросил Ковалев.

— Что!.. Если б в торпедную атаку выходить — знал бы. Или вот место корабля определить... Чего уж проще: широта, долгота — и все тебе измерения.

— Да, — согласился Ковалев. — Если на плоскости. На уровне моря.

— А тебе обязательно еще и глубину подавай? — невесело усмехнулся Букреев. — Чтобы все три измерения были? Но ведь, бывает, и в двух живут.

— Живут. — Ковалев пожал плечами. — Да не всем, наверно, уложиться. Так ведь?

«Вроде бы так», — подумал Букреев.

Но и так — что бы с ним уже когда-нибудь ни случалось, что бы ни происходило в жизни — он знал теперь и всегда уже будет знать, что есть где-то, пусть и не рядом, родная душа, которая должна — должна же! — чувствовать каждую его плохую и каждую хорошую минуту, которая всегда все поймет и которую у него ничто уже не отнимет — ни время, ни обстоятельства, ни вся оставшаяся ему жизнь. Только никогда, никому он даже не сможет сказать об этом...