Чтение онлайн

Никогда, пожалуй, сколько Михаил Антонович знал его, Игорь не отвечал так бесцветно: ничего же ведь своего, ни одной мысли! А материал между тем знает, к тому же память у него отличная, он вот и несколько цитат наизусть привел, но это, в общем, не меняет дела — до того все уныло-бесспорно. Неужели он... Ну да! Он, видите ли, обо мне печется... Это трогательно, конечно, и... как-то нечестно, не по совести.

— Все правильно, — подытожил Михаил Антонович. — Точно как в учебнике. Но — не более... — он обвел взглядом класс. — Никто не хочет дополнить?

Скучные они сидели, какие-то осоловелые, с непривычно для него тупым, отсутствующим выражением на лицах, покорно терпеливые, угасшие... Ему и самому все время зевать хотелось.

«Бедные, — подумал он, — а им-то каково столько высидеть?..»

Михаил Антонович укоризненно посмотрел на Павловского: что же ты? а я надеялся на тебя...

Игорь покраснел и ответил совсем отчаянным взглядом: понимает ли Михаил Антонович, в какое безвыходное положение ставит его, на что толкает?! Что ж ему делать после этого?

— Значит, никаких иных мнений по поводу Пети Трофимова нет? — с сожалением спросил Михаил Антонович.

— Вообще-то у меня у самого — другое мнение, — сказал Игорь.

Тут в пору было рассмеяться, но в классе стояла напряженная тишина, и лишь после того, как Михаил Антонович, весело улыбнувшись, спросил: «Значит, начнем сначала?» — ребята оживились, задвигались, он увидел, наконец, интерес на их лицах.

— Мне бы книжку взять... — проговорил Игорь, указывая на свою парту.

— Правильно, — одобрил Михаил Антонович. — Доказывать надо текстом. Вот вам пьеса...

— Но... у меня там свои тексты, — смущенно улыбнулся Павловский. — Можно?

Михаил Антонович кивнул и, предвкушая неожиданность, откинулся на спинку стула, поглядывая довольно на класс поверх очков.

Книгу он узнал сразу — по формату, по толщине, по цвету обложки, — и понял, что же за этим должно последовать, какая цитата. Честно сказать, в его намерения все же не входило сейчас такое крайнее мнение, вызванное временем и обстоятельствами тех лет, но, кто знает, может, для настоящей дискуссии как раз это и подходило?

— Максим Горький в воспоминаниях о Чехове пишет... — торжественно начал Игорь, вернувшись к доске: — «Многие из них красиво мечтают о том, как хороша будет жизнь через двести лет...» — это он о чеховских героях, — пояснил Павловский, — «...и никому не приходит в голову простой вопрос: да кто же сделает ее хорошей, если мы будем только мечтать?» Вот... — Словно бы не решаясь что-то еще зачитать, он покосился на Михаила Антоновича и умолк.

— А чуть повыше? — улыбнулся Михаил Антонович. — Там, где о Пете Трофимове.

Игорь с сомнением смотрел на него, и Михаил Антонович, не выдержав, рассмеялся.

— Павловский!.. — укоризненно сказал он. — Решительнее! Прочь сомненья!..

Игорь кивнул и, набравшись духа, четко прочитал в наступившей какой-то особенной тишине: «Дрянненький студент Трофимов красно говорит о необходимости работать и — бездельничает, от скуки развлекаясь глупым издевательством над Варей, работающей не покладая рук для благополучия бездельников...»

— Вот это да!.. — услышал Михаил Антонович.

— А что вас тут смущает? — спросил он.

— Ну как же... — растерянно сказал кто-то с места. — А мы говорим, что Петя Трофимов... новая жизнь... новые люди...

— И правильно говорим! — чуть сердито сказал Михаил Антонович. — Я вас не понимаю: почему надо отказываться от этого? И что вообще за робость такая перед острыми вопросами?

— Ну... все-таки сам Горький...

— Вот мы сейчас с вами постараемся и Чехова понять, и Горького... И Петю Трофимова. Никто же вас не призывает к тому, чтобы этот образ воспринимать лишь в восторженных, патетических тонах... Павловский, а что ж это я за вас?

— Ну, у Чехова есть объяснение, почему он многое не мог досказать в образе Пети Трофимова. Цензурные условия не позволяли не то что показывать, но и говорить вслух о том, что Трофимов то и дело в ссылках, потому и «вечный студент», и дел его мы не видим... Но все равно, Михаил Антонович... Какой-то очень уж он, Трофимов, дистиллированный. И все время как будто...

— Стихами говорит, — подсказали ему.

— Вот именно, — согласился Павловский. — Декламирует. И потом... эта сцена с калошами в последнем акте...

— А что там, с калошами? — невинно спросил Михаил Антонович, словно бы не сумев вспомнить.

— Ну, как же! — подсказали ему. — У всех горе, все рушится, остались без пристанища, а Трофимов упорно об одном: куда это подевались мои калоши?

— Да как вы не понимаете?! — воскликнула Инна. — Тут-то он как раз и живой, тут все по-человечески понятно!

— Понятно! — с иронией возразили ей. — В светлую жизнь собирается, а у самого самые грязные калоши из всех!

— Какой же он живой, Трофимов? — вмешалась красавица Наташа, обернувшись к Инне. — Если он говорит Раневской, что они с Аней выше любви! Представляете?!

— Так кому говорит? — сказал Павловский. — Аниной матери! Я бы в таком случае, может, тоже...

— Лапшу, бы ей навешивал, — поддержал кто-то. — Чтоб не подозревала...

— Вот именно! — согласился Игорь. — А на самом-то деле у него с Аней... Чувствуется же, как она к каждому его слову прислушивается, как смотрит на него...

— И что тут может нравиться?! — Наташа пожала плечами. — Ваша Аня — она же «душечка» какая-то!

— Ты думаешь, ты этим ее обидела? — спросила Степанская. — Почему это плохо — быть доброй, отзывчивой, как «душечка», жить интересами любимого человека?..

— А где ее самостоятельность? Куда ей в революцию? Ее куда поведут — туда и пойдет! — посыпалось на Степанскую со всех сторон.

Все это говорили больше девочки, ребята молчали сейчас, и, усмехнувшись про себя, Михаил Антонович подумал, что мальчишкам вроде бы не так уж не нравилось, как несамостоятельно ведет себя Аня с Трофимовым. Однако пора уже было думать о том, чтобы как-то управиться с их активностью.

— Ну, ладно, — сказал он. — С калошами дело поправимо, в новой жизни можно на первых порах и в таких, как есть. И наивность пройдет с годами, хотя, надеюсь, не совсем пройдет... И с любовью у таких, как Трофимов, все потом образуется. Но меня лично тревожит и в Ане, и в Трофимове мотив всеми забытого старого слуги. Ведь Фирса оставили без заботы все, абсолютно все, в том числе и те люди, которые приветствуют новую жизнь. Вот о чем стоит подумать...