Чтение онлайн

На этот раз я подождал, пока не выеду на шоссе. На дворе декабрь, но нет ни снега, ни дождя. Небо выглядит будто с перепоя, да еще и с насморком.

Я слушал только одну композицию, «Umtza-Umtza», исполненную в тот вечер, когда трио Ганелина играло «Ancora Da Capo» в Западном Берлине в октябре 1980 года. В последующие несколько месяцев я буду слушать «Ancora Da Capo» снова и снова, а во время поездки я прокрутил этот трек три раза. Постепенно я начал чувствовать, что могу определить время по ритму, который генерирует саксофон Владимира Чекасина. Но в ту поездку в Ньютон-Эббот меня интересовал только один бис «Umtza-Umtza». В последний раз я его слышал, наверное, лет десять назад. Время от времени, когда я возвращаюсь к записям трио Ганелина, я предпочитаю «Catalogue», «Poco-A-Poco» или «Old Bottles» и редко выбираю «Encores» – пожалуй, у меня есть смутная глупая идея, что это не самый важный альбом трио. Но я был абсолютно решительно настроен вернуться к «Ancora Da Capo» во всех подробностях, а если так, то придется слушать «Umtza-Umtza». Я знаю, что прослушал ее три раза, потому что помню: недалеко от Эксетера, обгоняя колонну грузовиков, я осознал, что этот бис тоже важен. Во-первых, он совсем не похож на «Ancora Da Capo», а во-вторых, он забавный и в определенных обстоятельствах даже смешной – смешной в том смысле, что не мог не вызвать улыбку у берлинцев своим чувством юмора. Почему «Encores» пролежали у меня на полке так долго?

Когда фирма «Leo Records» выпустила ленинградское исполнение «Umtza-Umtza» на виниловой пластинке «Baltic Triangle» в 1985 году, эта композиция называлась «Russian Kaddish». Западноберлинский вариант вышел на альбоме 1981 года «Con Fuoco» уже под названием «The Return of the Prodigal Fun». [2] Дело в том, что, когда Фейгин выпускал этот виниловый диск, он не знал названий бисов; будучи последовательным в своих действиях, он их просто придумал, а раз так, то почему бы не сделать их смешными? В большинстве случаев названия закрепились, но позже, когда у Лео появилась возможность обсудить их с участниками трио, оказалось, что слова «умца-умца» передают звук, которым музыканты обозначали эту тему между собой, отсюда и новое название.

С годами я запомнил на пути к Ньютон-Эбботу каждый километр. На дороге большое движение: машины, десятки белых грузовиков, фуры, автоприцепы – кому нужно тащить автоприцепы в декабре? «Umtza-Umtza» зажата между грузовиками в районе Уэллингтона. Западноберлинская версия похожа на мюзикл, созданный на основе безумного детского театра кукол. Вячеслав Ганелин играет так, словно задумал причудливую пантомиму, а Владимир Чекасин имитирует топот кавалерии, появляющейся из-за холма с гортанными криками, – бассет, флейта и причудливые комбинации тенор- и альт-саксофонов. Тарасов накрывает собой ударную установку – неужели собирается играть сольную импровизацию? Нет, он переключается на ритмичный марш, похожий на наполеоновский захват Москвы из «Войны и мира». Владимир Тарасов преуспевает гораздо лучше Бонапарта. Я гоню машину как сумасшедший, и «Umtza-Umtza» крутится по второму разу.

К моменту окончания прослушивания я приближаюсь к Эксетеру. Я оставил позади колонну грузовиков и думаю о названиях композиций, которые первоначально появились на «Con Fuoco» и «Baltic Triangle», – «The Return of the Prodigal Fun» и «Russian Kaddish». Последнее название уносит меня к великому поэту, королю битников, Аллену Гинзбергу, который в 1957 году написал «Kaddish» для своей покойной мамы Наоми. Она почти разбила ему сердце своей смертью, а он почти разбил ей сердце своей жизнью. «…Образы возникают перед глазами – как саксофонные „квадраты“ домов и лет – память об электрических шоках». [3] Что бы там ни было, я помню, Гинзберг мог написать целый список в свое оправдание, но, как ни смотри, «Kaddish» всегда будет похоронной песнью плакальщика, иудейской молитвой, излитой в крик души у Стены плача. Эта стена разделяет не Берлин; она находится в Иерусалиме в том месте, которое сейчас называется древним Иерусалимским храмом. А я здесь, один в машине, смеюсь в голос, медленно приближаясь к Ньютон-Эбботу. Смеюсь, потому что даже в печали можно смеяться. Почему кто-то может штурмом пробиться к великому решающему моменту «Ancora Da Capo» только для того, чтобы закончить детскими игровыми удовольствиями, из которых состоит «Umtza-Umtza»? Итак, был момент, когда почти спонтанно легкая игровая пьеса «Umtza-Umtza» называлась «Russian Kaddish». Эта мысль кажется мне странно успокаивающей: от счастья не следует отказываться.

Дом Лео Фейгина прячется за живой изгородью. С улицы никто бы не сказал, что это особое место. Снаружи слегка запущенный кустарник скрывает обычный дом на обычной улице из однотипных зданий недалеко от Ньютон-Эббота. Мне нравится дом Лео; это бунгало, все расположено на одном этаже. К передней двери одна ступенька вверх; это Англия, которую я знаю с детства. Мои родители жили в бунгало пятьдесят лет. Мне нравится форма таких домов: плоская одноэтажная конструкция, у каждой комнаты свое назначение. Я стучу в дверь в 12:00, ровно в полдень. Я приехал, как обещал, добрался хорошо, никаких задержек, «Umtza-Umtza» звучит в ушах. Лео Фейгин был легкоатлетом, прыгал в высоту. Даже сейчас он оставляет впечатление, что может с места сигануть выше меня. Когда Лео открывает дверь, он уже высоко в воздухе и приветствует меня восклицанием:

– Ты всегда такой пунктуальный! Как тебе это удается?

Интересно, что он произносит слово «всегда». Я действительно стараюсь не опаздывать, потому что терпеть не могу тратить время; даже секунду или две можно употребить с пользой. Если бы была гарантия «всегда», это было бы замечательно.

Я уже определил первую причину, почему мне нравится дом Лео. Вторая причина гораздо важнее. Лео Фейгин живет в магазине; внешнее излишество содержит строительные кирпичики страсти. Входишь в маленький коридор и немедленно спотыкаешься о джаз и импровизацию. У меня под ногами бесценное содержимое музыкальной истории. На полу лежат ящики с записями, а перед входом в комнату высятся полки с компакт-дисками, книгами, памфлетами, афишами; кругом беспорядочный порядок. Стопки виниловых пластинок, груды журналов, горы информации ожидают мой пытливый ум, и все это касается искусства импровизации. Конечно, Лео Фейгин – хранитель русской импровизационной музыки на Западе, но значение того, чем он занимается всю жизнь, простирается далеко за пределы этих безграничных границ. Фирма «Leo Records» представила миру американцев, таких как Энтони Брэкстон, Амина Клодин Майерс, Art Ensemble of Chicago, Мэт Мане-ри и его отца Джо; альбомы бразильского саксофониста Иво Перельмана растут как высотная башня. Там есть европейцы, такие как Жоэль Леандр и пианист Джон Вольф Бреннан, который исчезает и появляется опять; список тянется по всему бунгало, как тропа открытий.

Я захожу на кухню. Вскоре мы держим чашки с чаем, пьем и наливаем снова. Лео начал готовить борщ еще до того, как я выехал из дома сегодня утром. Сейчас борщ доходит на плите. Мы приступим к еде примерно через час, но я уже представляю вкус блюда: свекла, картошка, морковь, капуста, лук, бобы плюс секретный ингредиент, который нельзя упоминать. На одной стороне коридора – дверь в комнату с компьютером, который всегда включен. Он как пульт управления, окруженный полками, где лежат всевозможные материалы. Две стопки журналов «DownBeat» служат опорами, на которые можно еще что-нибудь поставить. Провода тянутся по всей комнате. «DownBeat» – важное издание. Некоторые люди считают Лео Фейгина, а заодно и трио Ганелина, полной противоположностью этого американского журнала. Что ж, некоторым людям, включая меня, вечно кажется, что они знают больше, чем знают на самом деле. Лео мог бы многое порассказать какому-нибудь техасцу о другой американской музыке. Мы берем целую коробку компакт-дисков и книг, которые Лео приготовил специально для меня. На этот раз наше внимание сосредоточено на Советском Союзе, но кто знает – за окном целый мир.

Конец ознакомительного фрагмента.