Чтение онлайн

– Не шумите, молодой человек. Лекарств все равно нет, даже за деньги, а главврач… приболел он. И зам его тоже. Они ведь по рангу номенклатурщики, им сейчас надо определяться, за белых, или за красных. Поддержат ГКЧП, а завтра, не ровён час, Ельцин возьмет верх!

Глеб мечется еще какое-то время, потом замирает, будто муха в смоле, посреди Безвременья, где не действуют человеческие законы. Жесткая банкетка больничного коридора, дремота, бубнеж телевизора в фойе. Жизнь, текущая мимо резиновой вязкой струёй – ни шагу не сделать.

…Снова август, двадцатые числа. Ельцин пожинает лавры, заговорщики в «Матросской тишине», а кое-кто просто застрелился. Новая власть хочет всего и сразу, как простой и ненасытный победитель. Наташа, депрессия, истерики, слезы.

– Это ты виноват! Они сказали, что ты жадный, а потому отомстили мне. Сказали, что ты не смог уберечь свою женщину. Как теперь жить, а?

…Лицо друга Бори сквозь призму водочной бутыли.

– Я могу их найти, но что потом? Натаху били явно не те «быки», что с тобой общались – они ведь тоже не идиоты. Это мафия, Глебчик, там свои законы.

– Мафия - х…фия! На кой тогда вы нужны?! Правоохранители, блин!

…Кабинет Макса в Белом Доме - не по годам большой, свежеотобранный у кого-то из «бывших».

– Понимаешь, брат, мы ведь теперь не подпольщики, а солидные люди, нам нельзя применять криминальные методы. Есть, в конце концов, милиция и суд, пускай делают свою работу, а мы проследим, подкорректируем…

– Ты не понял, Макс, они ребенка моего убили. Ну, возьмут их, ну навесят «легкие телесные повреждения», и всё, аллес!

– Да не шуми ты, - морщится новый хозяин большого кабинета. – Тебя послушать, так у нас тут Чикаго. А между тем, коррупция и казнокрадство были порождением советского застоя. Сейчас к власти пришел народ, а народная власть защитит каждого гражданина свободной России!

– Спасибо, товарищ, я понял, - усмехается Глеб, ощущая легкую тошноту. – Пойду сам разбираться, пока народная власть кабинеты делит. Гляди, чтоб победивший народ тебя не съел, на радостях, а то свободы много, но хавать по-прежнему нечего!

На том и расстаются…

Глава 3

Охотник

Комната, кровать, телефон. Искусственное пламя в пластмассовом камине – мелькание подсвеченных тряпочек. Ночь промозглая, хоть и лето, а фальшивый огонь совсем не греет. Или, просто, слишком много холода внутри, в мясе, в душе, в костях? Намерз ледяной глыбой и не выгнать его ни водкой, ни пламенем.

Серафим помнил себя с детства. С самого рождения, наверное. Или с бескрайней зимней степи, где сломался однажды родительский «газон», и мама тихо уснула, пытаясь согреть крохотного Сережу остатками своего тепла. Папа пытался согреть их обоих, жег тряпки и резиновые скаты, но потом уснул и он. Степь осталась. Ночь, шепот вьюги, вой волков за слоем инея и железа. Смерть…

В тот раз его спасли, единственного. Жить стал с дедом, в огромном опустевшем доме, пропитанном тоской. Дед много пил, курил и кашлял – его зима коснулась еще раньше, в далеких таежных бараках. Отняла молодость, покрыла инеем голову и сожрала правое легкое. Перебрав портвешку, становился дед грустно-лиричен, пел непонятное под баян:

Идут на Севера срока огромные-е!

Кого ни спросишь – у всех Ука-аз!

Взгляни, взгляни в глаза мои суровые-е!

Взгляни, быть мо-ожет, в последний раз!..

Какие-такие Севера, какой еще указ?! Да и глаза у деда добрые, не в тон словам! Сережке тогда совсем другие песни нравились – про черного кота за углом, или вроде того. Веселиться хотелось, на то оно и детство! Кино, мороженое… нет, холод он и тогда не любил. Сладкое, впрочем, перепадало нечасто, а потом и вовсе кончилось. Доконала деда засевшая в легких зима.

…Детдом. Равнодушие, плохая еда, волчьи законы. Шестилетний мальчик с тоскливым холодом в глазах. Сперва плакал, потом привык. Сперва били, потом научился драться. Зауважали. Время шло, песня «про кота» сменилась электрогитарными аккордами, волосы у старших ребят становились все длиннее. Сережа стригся коротко – детишкам вольностей не дозволялось. Подрастал, креп мускулами, наливался ядреной злостью. Таньку приглядел для себя сразу и всерьез, даром, что была старше на два года. Хихикала сучка, дразнила «стручком» и «мальком», обжималась по углам с большими. С патлатыми! Которым всё можно! Однажды душа не вынесла – схватил арматурину, и тестостерон смешался с адреналином, а перепуганный «старшак» отступал, утирая кровь с лица. Скандал получился изрядный, но до милиции не дошло, замяли. Авторитета прибавилось – если можно так назвать репутацию «психа» и уважительно-настороженные взгляды. Серегу оттенки чувств не волновали, понял уже главное – до конца надо идти! Уважают того, кто на все готов, прочих ломают через колено!

...Армия – вместо «зоны», к которой все шло. Очень просился в Афганистан – тогда, в начале 80-х об этом знали мало, а из телевизора веяло духом интернациональной дружбы. Сергей узнал правду из первых уст, пообщался с ВЕТЕРАНАМИ, и новое знание пришлось по вкусу. В далеком неведомом Афгане все было просто и ясно, враги носили оружие и не прятались под масками советских граждан. С ними можно было драться открыто, за Родину… да за себя самого, блин, не нужного в этой Родине никому, но готового за нее погибнуть! Такие вот мысли посещали Сергея в ту пору, выбивающие слезу и берущие за душу звонким комсомольским настроем. Высказал их офицеру в военкомате, тот нахмурил брови, и беседа перешла, неожиданно, совсем в другое русло. Тебе нравится убивать? Нет, не нравится. Тогда зачем тебе Афган? С чего ты решил, призывник, что там война?! Фильмов насмотрелся про Павку Корчагина?! Гер-рой, бляха-муха! А в Демократической Республике Афганистан, к твоему сведению, советские солдаты строят школы и муку развозят детишкам. А кто сочиняет байки про войну, тот дурак, и ты с него пример не бери! Щас мы тебе выпишем направление, подальше от этой дури!

Такой вот военкомовец попался Сереге – хоть матюкай, хоть спасибо говори. Особых проблем угодить на войну тогда не было, и секретность этому абсолютно не мешала. А детдомовец с ледяным огнем в глазах покатил эшелоном на Север, будто в издевку. Внутренние войска, лагеря, далекое эхо дедовой юности. Самому, впрочем, до «деда» было пока далеко. Пока что был неуставняк, жестокая «духанка», помноженная на восточную изощренность. Призывали в конвойные части все больше из Средней Азии, старослужащие себя ощущали помесью баев с сатрапами, превращая новобранцев в дехкан и рабов. Молодняк выдерживал не всегда – кое-кто «вставал на лыжи», замерзая потом в бескрайней зимней лесотундре. Еще случались попытки суицида, разные по степени успешности.

Одного самоубийцу Сергей еле-еле успел выдернуть из петли. Откачал, оживил, дал по морде слегка, на правах спасителя. Командирам сообщать не стал, а крутых «дедушек-баев» вызвал в туалет, на беседу. Всех четверых сразу. Специально сбежал «с тумбочки», где положено было дневалить, и штык-нож, соответственно, висел на ремне.

– Ну, чё, пацаны, будем умирать? – спросил весело, не вынимая пока клинок из железных ножен. Достанешь нож – придется бить, тут уж назад никак.

– Вы здоровые бычары, но двоих с собой заберу. Давай, кто первый?!