Чтение онлайн

– Пусть будут прокляты те, кто развязал эту войну! Пусть сгорят они все в аду!
– так говорили в те дни, нервно выкуривавшие до самого фильтра сигареты офицеры штаба.

Тогда Родионов наблюдал первый раз многострадальных жителей Грозного, не успевших выбраться из города до начала боев, ставших безмолвными заложниками этой войны, всеми навеки забытыми. Они всеми оставленные и всем безразличные выживали в ужасных условиях городской войны. Хотя мирных жителей к расположению частей подпускать не все любили. Некоторые даже нарочно предупредительными выстрелами отгоняли их прочь. Сказалось то, что были случаи, когда стоило в расположении части появиться какому-нибудь старичку или бабушке, как через 15 минут начинался интенсивный миномётный обстрел.

Однажды к ним на командный пункт пришла пожилая русская женщина и попросила хлеба. Она была измучена, больна, одинока. В ее глазах уже не было слез, она их выплакала все. С ее слов в большом подвале одного дома их сидело почти двадцать человек, - женщины и дети, уже несколько дней, без света и воды. За это время они уже привыкли к грохоту взрывов, так что тишина им мешала спать. Среди них были все и русские и чеченцы, и азербайджанцы, и ингуши - несчастье соединили всех в темном сыром подвале в большую многонациональную семью. Семью, которую сроднило крепче крови пережитые лишения и страдания. Их дом был разрушен прямым попаданием авиационный бомбы и сгорел. Всех убитых кого они смогли найти, женщины сами, своими руками похоронили прямо во дворе дома, выкопав могилы им на том месте, где когда-то недавно был газон с цветами, которые они все соседи так любили. Она рассказывала, как долго почти три дня кричали и плакали под плитами сложившегося от взрыва дома, погребенные в его обломках взрослые и особенно дети. Как они напрасно пытались добраться до них помочь им, дать им воды. И как боялись чеченские женщины, того что их убьют если они тоже пойдут за хлебом с вместе ней к российским военным. И как целовали ей русской женщине руки, которыми она потом принесла им продукты и хлеб. И генерал немедленно распорядился их всех накормить и вывезти в тылы, за город, подальше от страшной войны.

– Спасибо вам! Спасибо вам мальчики!
– со слезами на глазах благодарила эта женщина офицеров и солдат, целуя их каменные лица:

– Пусть будут прокляты те, кто развязал эту войну! Пусть сгорят они все в аду!
– слали эти люди свои проклятия люди к безмолвному небу.

Родионов видел и смерть, она проходила мимо него, порою таясь в каждом пустом окне, каждом прозвучавшем выстреле и случайном разрыве мины или снаряда. Но бог его берег. И он увидел смерть совсем другой, она не была той страшной беззубой старухой с косой, как ее рисуют нам на картинках, нет. Он увидел ее здесь грязным кровавым месивом, в котором смешалось все - черная копоть и рваные тряпки, скрипучий песок и мутная жижа ржавой крови, тошнотворный запах гари и пороха, и человеческая обезображенная плоть.

Владимир видел тяжело раненных бойцов, страдавших от мучительной боли, вынесенных из самого пекла боя. Многие из них как в бреду спрашивали одно и то же, повторяя потрескавшимися губами единственно мучающий их вопрос: "а я буду жить?" При этом они искали беспокойными взглядами, полными страха смерти, какого-нибудь ответа у окружающих, требуя для себя лишь надежды и покоя. И как бы забываясь, они все больше срывались на шепот, угасая, стихали то ли от промедола, то ли от шока. Их тащили на носилках, на брезенте к технике на эвакуацию, что бы вывезти их и спасти. И это "я буду жить" безмолвным эхом отдавалось в сером небе, оставаясь то ли вопросом или мольбой, как шепот ветра, проносясь над мертвым городом. И даже видя всю безнадежность смертельного ранения, порой преодолевая желание разрыдаться, такое не характерное для них, с вымученной улыбкой медики отвечали:

– Ну что ты брат, конечно, что за ерунда, ты, конечно, будешь жить! Будешь жить! Будешь!-

Как будто пытались поверить в это сами, а не обмануть, успокоить их.

А вынесшие из боя раненых, их товарищи, жадно курили, прислонившись к разбитым стенам холодных домов. И слали небу те же проклятия:

– Пусть будут прокляты те, кто развязал эту войну! Пусть они горят все в аду!-

Так же как и убитые, горем утраты, матери и отцы, погибших солдат, оставшихся для них навеки всего лишь детьми.

Так же как и безутешные вдовы, и дети больше никогда уже не увидят своих мужей и отцов.

– Пусть будут прокляты те, кто развязал эту войну! Пусть они горят все в аду!-

К штабу группировки как-то привезли из Москвы тележурналистов, и на площадке перед зданием, гости собрали вокруг себя группу из нескольких случайных офицеров и бойцов, оказавшихся там. Журналисты принялись с ними фотографироваться на фоне разбитых домов и сгоревшей техники. И после даже стали о чем-то расспрашивали военных. Те были довольны халявными сигаретами, которыми приехавшие их шедро одарили, вручая в одни руки целые блоки, как раньше европейцы презентовали папуасам стеклянные бусы, и охотно с ними разговаривали, давая интервью. Писатели забавно выделялись своей кричащей чистотой в толпе замызганных военных, новенькими зелеными блестящими касками, нелепо на них смотревшимися, отсутствием оружия и явным подпитием. Иногда гости с тревогой бросали взгляды туда, где гремели бои, куда следом напряжено поглядывали и военные. Один из военных - невысокий коренастый мужчина с обветренным лицом, на котором сочетались мужественность и граничащая с хамством наглость, начал что-то доходчиво объяснять журналистам. И все вокруг дружно смеялись над его словами, бойцы весело кивали. Люди заметно оживились. А он, на лету поймав кураж, распалялся перед гостями все больше и больше, так что казалось, его было не остановить. Офицер забавно корчил рожи, таращил глаза, кого-то изображая, размахивал руками, что-то всем, показывая, что вызвало у одних взрыв смеха, а других оторопелое недоумение на лицах.

Он был симпатичен полковнику, он знал хорошо этот персонаж из жизни. Тот неприметный человек представлял собой помотанного судьбой-злодейкой "пятнадцатилетнего капитана" вооруженных сил, прочно застрявшего в своей незавидной карьере на должности ротного - заместителя командира батальона, непритязательного и довольного тем, что он имеет. И этим богатого на зависть даже генералам, которым только этот офицер мог говорить все, что он них думает прямо в лицо, не боясь ничего потерять, потому что ему терять было почти, что не чего, а за свою шкуру он давно уже не трясся. Офицер отгадывался по потертому песочному бушлату и таким же штанам, по лихо заломленной на затылок шапке, по цепкому взгляду хитрющих глаз, папиросе в углу рта, уверенной манере держатся свойственной знающему себе цену на войне человеку. Его - негибкого заядлого правдолюба режущего правду-матку начальству в лицо и за это им нелюбимого и битого, Родионов узнал в нем сразу. Но именно для начальства он был всегда абсолютно незаменим, по той простой причине, что он знал как никто другой все - технику, солдат, вооружение и даже врага. И враг боялся его, узнавал по подчерку смелых атак, хитрых засад, дерзкого обмана и железной воли.

Этот тип российского и советского офицера, который как бурлак, матерясь и ругаясь, все же тащит на себе лямку ежедневной армейской жизни, тяжесть всех выпавших на его долю войн, всегда находясь среди солдат и будучи любимым ими, за простоту и готовность делить с ними все быт, пищу, кровь и смерть. Человека имеющего свою странную философию, смекалистый природный ум, сугубо практические приземленные знания. И были слышны его колкие слова, он поучал гостей, а окружающих это забавляло:

– Вот смотрю я ваши новые фильмы про войну по телику и скажу честно дерьмо! Полное дерьмо! Вы уж не обижайтесь!-

Он затянулся, держа папиросу черными разбитыми пальцами с обломанными ногтями. А эти журналисты искусственно улыбались ему, натянутыми пластмассовыми улыбками, покорно кивали, соглашаясь, а сопровождавшие их спецназовцы вздыхали в стороне, но, не вмешиваясь в происходящее, иногда улыбаясь услышанному. Ведь журналисты в конце-концов сами к нему пристали с расспросами про кино неизвестно зачем и вот теперь сполна огребали в ответ то него то, что заслужили. А этот мужик продолжал под одобрительные взгляды и смех своих бойцов.

– Вы мнения моего спросили, я и говорю. Я вообще не понимаю, что такое снимают люди, которые вообще ни о чем никакого представления не имеют. Вот смотришь старые советские фильмы про войну и веришь им, там смерть как смерть, бой снят как бой. А это что? Возникает такое ощущение, что люди, там играющие и писавшие сценарий, вообще не видели смерти то никогда не в жизни, не то, что на войне. Они не переживали ее, ладно не переживали, но ты спроси у людей знавших это. Да, наверное, какие-то там бабушки и дедушки у них умирали, соседи, может на работе кто-то, но все у них мимо прошло не задело их глубоко, не тронуло их душу. Все в этом кино прямо как в кино. Дешево, пошло и глупо. Но видно, что никто этого не представляет себе, ничего, нет правдивости, понимаете, нет, ни какой. Согласны? А бой снимают. Что за идиоты? Ну, хоть бы раз его видели, хоть бы раз понюхали порох и в штаны от страха наложили, не потому что трусы там какие, а потому что просто люди, такие как все. Да и я клал в штаны, и другие клали, так что зад топорщился и по ляжкам текло. А руки дрожали, так что курок спустить я не мог. А у них там скачут в полный рост, стреляют как будто в рожке у них пункт боепитания. А ты попробуй так повоевать, да ты из-за укрытия нос не высунешь, не то, что в полный рост встанешь! Вот я вам дам сейчас АКМ и побегайте там постреляйте как в кино. Да вас снайпер всех быстро пощелкает или мина накроет. Одного не пойму, для чего все это? Для того что бы зритель с пивом и рыбой думал, что он тоже может запросто так же? И что бы военные ни ныли. Ладно, я старый дед, но вы, же подвиг вот этих мальчишек обесцениваете этим кино, в котором настоящей войной даже и не пахнет! Нет, ужасы не нужны, но и эту чушь показывать не надо. Вы их дебилами показываете! Но главное секс!-

Он сделал упор на букву е в последнем слове, подчеркивая ее.

– Такое чувство, что без этого современный зритель жить, мать его, просто не может никак! Его в любую дыру засовывают, каждое блюдо перчат!-

– Но это, же искусство, это мнение автора!- протестовал один из писак.

– Да вы вот молодцы что к нам сюда заглянули,- офицер показал рукой на черные разбитые дома, на дым пожаров:

– Дело не во мне, не в нас тут! Мы то что!-

Он кивнул на бойцов.

– Надо войну снимать, так как она есть. А знаете для чего? Чтобы не было ее больше никогда. Поняли никогда. Что бы те, кто ее начинает, посмотрели и десять раз подумали. Дело в тех, кто смотрит ваше кино все как сказку, какую-то. Взял, пошел, пострелял! Пусть те, кто это начинает, хоть по телеку посмотрят, и подумают, своей пустой башкой, что они делают с людьми!-