Чтение онлайн

Едва мы закончили эти приготовления, как над аэродромом появился самолет командующего и с ходу пошел на посадку. Из самолета вышел Вершинин, я доложил ему, чем занят полк. Я знал его по Кубани. Мне запомнился стройный, подтянутый, элегантный генерал. Сейчас он отяжелел, стал седой, чего я на Военном совете не заметил. Но, несмотря на перемену, Вершинин был крепок и бодр.

Поздоровавшись, он задал несколько вопросов, затем мы пошли в штаб полка, где я ему доложил о положении дел. В заключение Вершинин задал занимавший его вопрос:

— Зачем вы ночью составом эскадрильи летаете?

— Для того, чтобы сопровождать дальнюю авиацию, — доложил я и обосновал это. Выслушав детали, он сказал:

— Да, пожалуй, вы правы.

Затем спросил:

— Какие задачи может выполнить полк?

— Любые, товарищ командующий, свойственные истребителям. Полк готов уничтожить противника в воздухе и на земле.

— Хорошо, через какое время вы сможете поднять полк?

Я доложил, зная, что названное мною время в несколько раз меньше того, что отводилось согласно плану из положения в лагерях.

— Это верно? — переспросил он.

— Так точно, товарищ командующий, — твердо повторил я.

— Тогда действуйте.

Я подал сигнал, и летчики бегом устремились к автобусу, поданному расторопным комбатом, сели в машины и — быстро к своим самолетам.

Я попросил разрешения у командующего лично возглавить полк, с земли управлять должен был командир дивизии (мы этот вопрос предварительно согласовали перед прилетом Вершинина). Получив разрешение, я прыгнул в «газик» и помчался к самолету.

Техники, видя, что летчики приближаются к самолетам, стали запускать моторы, и к нашему приезду все винты вращались. По отработанной методике с машины — в кабину, застегнули лямки парашютов, привязные ремни, осмотрели оборудование, надели шлемофоны и начали выруливать. Я расставил полк так: звено управления впереди, затем три эскадрильи по 12 самолетов выстроились в колонну. Грунтовой аэродром позволял выполнять взлет одновременно эскадрильей. Вскоре полк был в воздухе. Нормативы были перекрыты в несколько раз.

Каждая эскадрилья выполняла свое задание. Со своим звеном я провел воздушный бой: пара на пару над аэродромом, чтобы показать мастерство летчиков. Затем провели одиночный воздушный бой, и тройка пошла на посадку, а я выполнил высший пилотаж над аэродромом на малой высоте, произвел посадку и доложил Вершинину.

— Очень хорошо! — сказал он. — Но может быть, не следует так низко проходить над аэродромом?

— Ничего страшного нет, но я учту ваши замечания, — ответил я.

Настроение было приподнятое. Я понял, что первое впечатление о полке хорошее. Наша задача — не испортить этого впечатления. И вот эскадрильи после выполнения разных заданий пришли на аэродром почти одновременно. Мы продумали их роспуск на таком месте, которое позволило бы в короткое время произвести посадку. Первая эскадрилья пошла на посадку, за ней вторая, а третья прикрывает. В нужное время два звена третьей эскадрильи идут на посадку, одно прикрывает и затем, срезав круг, садится последним. Перед заходом на посадку командир дивизии спросил меня:

— Как будете садиться: парами или одиночно?

Я ему ответил:

— Звеньями!

Полк организованно произвел посадку в два с половиной раза меньше по времени, чем это выполняется обычно, когда садятся парами, а некоторые самолеты одиночно.

Вершинину действия полка очень понравились. Он с большой теплотой высказался о действиях личного состава, высоко оценив летный, технический состав, разумную сметку инженера и командира батальона, начальника штаба полка. В заключение объявил благодарность и улетел, сказав на прощание:

— Рад и доволен. Стоите на верном пути, но следует ли производить посадку в составе звеньев? Уж очень норовистые у вас кони.

— Вас понял, товарищ командующий, — ответил я. — Мы подумаем. — А про себя улыбнулся: «Хорошо, что Вершинин еще не знает, что мы ночью садимся парами».

После отлета командующего у нас состоялась беседа с командиром дивизии полковником Федором Никитичем Черемухиным. С добрым, хорошим чувством он поздравил меня и сказал:

— Смотрел я на твою работу, Скоморохов, радовался и боялся. Радовало то, что ты берешь основные вопросы и решаешь их быстро, смело, со знанием дела. А волновало то, что они решались на пределе возможностей человека и техники. Наблюдая твой пилотаж ранее и сегодня над аэродромом от земли, я обратил внимание, что при выполнении нисходящих вертикальных фигур ты шел к земле почти на полных оборотах мотора с вертикальной скоростью сто тридцать-сто пятьдесят метров в секунду. Умело и вовремя брал ручку управления на себя и затем прижимался к земле под острым углом на высоте десять-двадцать метров; снова вертикально с превосходным запасом мощности мотора самолет круто, но плавно описывал кривые и ни разу не выходил на критические углы атаки. Но стоит летчику промедлить только одну секунду, как самолет вертикально понесется к земле, и тогда может не хватить высоты…

Слушая его, я мысленно следовал за его словами, как будто находился в самолете, и у меня мурашки пошли по спине…

— Пойми, люди разные, — продолжал он, — сдавшие на «отлично» зачетные упражнения не станут от этого одинаковыми летчиками. Имей резерв, не работай на пределе возможности. Не измеряй всех своей меркой… Я воевал очень мало, выполнил всего несколько боевых вылетов. Но все то, что ты делаешь для боя, я считаю абсолютно правильным и могу только перенимать все лучшее у тебя, а не учить. Но вот в летной практике, методической подготовке я кое-что понимаю. И поэтому запомни: методика боевой подготовки — это наука тонкая, ее нужно постичь и умело ею пользоваться.

Да, действительно, командир дивизии был превосходный методист. В этом я неоднократно убеждался.

Итак, получив серьезный сигнал, я задумался. Внутри у меня продолжалась борьба. «Как же так, почему? Если летчики отработали до совершенства все упражнения, они должны их выполнять все одинаково», — думал я. Но пройдет время, и у меня будет возможность убедиться, что я был не прав. К сожалению, это будет доказано ценой жизни одного из летчиков.

Проводив командира дивизии, я направился к своим заместителям. Они не скрывали радости и хорошего настроения. Действительно, личный состав полка показал себя блестяще.

Сейчас я чувствовал, что мои заместители ждут от меня похвалы, доброго слова, а у меня на душе был неприятный осадок от разговора с командиром дивизии. И не то чтобы я с ним не был согласен. Нет! Я с ним был почти полностью согласен. Но мне было досадно, как это я и мои славные заместители упустили эту тонкость, эту важнейшую деталь в методической подготовке, которая имеет решающее значение.

Что же нас загипнотизировало? Очевидно, успехи. И пожалуй, вера в необходимость и возможность действий. Что же я должен им сказать? Сразу все, что меня волнует, или вначале — доброе слово, а потом, поразмыслив, высказаться детальнее.

Имел ли я право обойти молчанием титанический труд, который проделал летный и технический состав полка? Не среагировать на высокую оценку нашего труда и благодарность, объявленную нам генералом Вершининым, я не мог.

— Поздравляю друзья мои, с высокой оценкой нашего труда, — первое, что я сказал, подойдя к ним, поддерживая хорошее настроение.

Подошли командиры эскадрилий. С шутками, смехом мы пошли на ужин…

После ужина Тотров спросил меня:

— Какой червь сомнения гложет командира?