Чтение онлайн

Это был душевный, наблюдательный, умный человек. Он и заметил мои мгновенные отключения от общего радостного настроения.

— Все в порядке, Захарий Бембулатович, — ответил я. — Но в авиации всегда нужно быть озабоченным, когда дела идут очень хорошо.

Он понимающе улыбнулся и ушел, бросив на ходу:

— Утро вечера мудренее.

Назавтра я рассказал, что меня волнует, и передал наш разговор с командиром дивизии. Тотров с пониманием отнесся к этому, однако сказал, что прежде всего надо решать главные задачи, а главная задача у нас — высокая боевая готовность, которую полк решает успешно. Те три мелкие поломки не должны останавливать правильного направления, не должны помешать порыву личного состава.

— Вы только посмотрите на людей, Николай Михайлович, — сказал Тотров. — Как они преображаются в такой живой работе! Вы очень заняты, часто летаете, у меня больше возможности наблюдать как бы со стороны. Я этих людей давно знаю. И могу утверждать: такого хорошего настроения, такого подъема у них никогда не было.

В душе соглашаясь с ним, я в то же время искал подходящие аргументы, оправдывающие мои сомнения.

— Вы что же хотите сейчас? Остановиться? Зачеркнуть то, чего достигли? — продолжал замполит.

— Нет, я этого не хочу, Захарий, но вот над чем я всё время думаю: предел возможностей человеческих и технических. Вот что мне не дает покоя. Эта фраза, сказанная командиром дивизии, лишила меня покоя.

— Напрасно. Не принимай близко к сердцу.

— Я к сердцу не принимаю, но сказанное Черемухиным не выходит из головы.

Долго мы с ним беседовали. Подошли начальник штаба и инженер. Услышав, что командир с замполитом ведут разговор на очень важную тему, присоединились к нам. Как бы стихийно началось совещание, на котором мы стали обсуждать дела в полку, все, что меня беспокоило.

В конце обсуждения пришли к выводу: продолжать так, как мы работали. Все сделанное в полку закрепить, но одновременно искать эти грани возможного и невозможного. Договорились более глубоко заняться методикой обучения.

И снова мелькнула мысль: «Как жаль, что ушли Карпов и Макогон. Вот здесь бы пригодился их опыт, особенно Карпова, он очень внимателен, смел и в то же время осторожен. Он, пожалуй, нашел бы, наверное, эту границу возможного».

В заключение я высказал мнение, что надо ликвидировать появившуюся у некоторых летчиков неуверенность при выдерживании направления на посадке. Мы не можем зачеркнуть того факта, что сломали на посадке один самолет днем и два ночью.

Через несколько дней перед началом ночных полетов я построил летный состав полка и рассказал им, что самолет Ла-9, как и любой другой, если им управляет настоящий летчик, своевременно реагирующий на отклонения, не разворачивается… Сел в самолет, вырулил, все свои действия комментирую по радио. Нажимаю тормоза, даю почти полностью газ, отпускаю тормоза, самолет ринулся вперед, немного отклоняясь влево, удерживаю от разворота, оторвался, зашел на посадку, сажусь, начинаю тормозить, останавливаюсь. В следующем полете повторяю то же самое.

Присутствующий на полетах заместитель командира дивизии полковник Якименко передал:

— Достаточно! Всех убедил. — Я ему в ответ:

— Еще один полет выполню. Бог троицу любит. — Он не ответил.

Я взлетел, сделал заход, произвел посадку точно против посадочных знаков и даже сам не слышал, как самолет покатился. Чистая посадка, «притер у «Т», как говорят летчики.

Я был доволен. Самолет заканчивал прямолинейный пробег. Повернулся посмотреть на летчиков и упустил контроль за пробегом самолета. Глянул на капот и горизонт. О, ужас! Увидел луну не справа сзади, а перед собой. Я понял, что мой самолет вращается и уже развернулся на 100 с лишним градусов. Меня бросило в холодный пот. Мгновенно дал левую ногу, нажал тормоза — самолет продолжал вращаться вправо. Заскрипели подкосы, самолет затрясся… Вот сейчас и командир полка сломает машину. Этого еще не хватало.

Отпустил. В подобных случаях у нас была «теория»: «Бросай «лавочкина», то есть отпускай тормоза, и не мешай самолету: он покрутится и перестанет, но ног не подломает. И я был вынужден отпустить тормоза. Самолет продолжал разворот, правда, с меньшей угловой скоростью. Улучив момент, я снова нажал тормоза, самолет опять задрожал, но слабее: энергия уменьшилась. Отпустил, он еще довернулся вправо и, замедлив вращение, остановился.

Таким образом, развернувшись на 260 градусов, порулил на стоянку.

Рулю, а сам думаю: вот чего, оказывается, не хватало, чтобы я окончательно убедился в правильности слов командира дивизии. Но что же произошло? Почему я развернулся?

Оказывается, ветер с наступлением темноты изменился: перешел на попутно-боковой справа и усилился до трех-четырех метров. Все смотрели на мои полеты и не обратили на это внимания. И еще: я допустил небрежность при выдерживании направления: после посадки отвлек внимание, повернувшись влево назад, незаметно для себя чуть-чуть дал правую ногу. Вот что значит «чуть-чуть» в авиации.

Да, повезло все же мне. Зарулил, пришел к летчикам.

— Видели?

— Видели.

— Вы все видели?

— Все. Здорово!

— Спасибо, товарищи! А сейчас вам вопрос на внимание. В какую сторону я разворачивался при заруливании?

— В левую…

И только помощник штурмана полка поднял руку и говорит:

— Товарищ командир, мне кажется, что вы развернулись вправо на двести семьдесят градусов, а потом зарулили.

— Спасибо. Вы определили правильно. А вот почему я развернулся так, сейчас вам расскажу.

И рассказал все, что со мной произошло, предупредив их:

— Товарищи, будьте внимательны при выполнении любого полета, как бы вы ни овладели самолетом: от запуска до заруливания и выключения мотора.

Летчикам было приятно, что командир просто и откровенно рассказал о допущенной ошибке.

От моих правдивых слов, честного признания авторитет мой не понизился, но я урок запомнил на всю жизнь.

Пошли мы с Якименко к самолету, посмотрели: подкос немножко подогнулся. Он говорит:

— Я же тебя предупреждал, а ты со своим «богом» лез. Была бы тебе «троица», смеху было бы на весь округ.

Что я ему мог сказать в оправдание? Полушутя, полусерьезно сказал:

— Виноват, исправлюсь.

Наряду с большими служебными задачами по боевой подготовке в мою жизнь все больше стали вторгаться другие дела, в том числе прием по личным вопросам.

С офицерами мы встречались все время на службе, и у них как-то редко возникали личные вопросы, а вот их жены чаще приходили на прием, который проводился еженедельно. Я старался во все вникнуть, внимательно разобрать каждый случай, тратил по часу, потом по два-три, а затем и этого времени не стало хватать. Кроме приема я очень внимательно занимался другими вопросами, службой войск, хотел все знать, все видеть, своевременно реагировать.