Чтение онлайн

Вдали за их спинами все громче и настойчивей трещал мотор.

В фосфорическом свете луны блестела дорога. Ветви деревьев рисовали на асфальте черные тени.

Вдали показался мотоциклист. Он был весь черный. Он мчался без огней. Может, ему было страшно на этой глухой земле среди чужого народа?

Когда он приблизился, Муха неожиданно выскочила из-за пазухи Ивашенко и залаяла.

Мотоциклист остановился.

–  Ах ты, сука!
– зашипел Борисов.

Ивашенко бросился на собачонку и прижал ее к земле, но она продолжала жалобно тявкать. Она чуяла врага.

Мотоциклист остановился и опустил одну ногу на асфальт. Может быть, в лае собачонки ему почудилась близость спокойного жилья среди дьявольской лунной ночи. Он, наверно, знал дорогу и старался вспомнить, где здесь поблизости хутор или деревня, но вспомнить не мог и озадаченно осматривался. Одна его нога была на педали, а другая твердо стояла на земле. Теперь блестели пуговицы его солдатской формы.

–  А черт, - сказал Морозов и выстрелил.

Он выстрелил только один раз, и мотоциклист упал, опрокидывая на себя тяжелый мотоцикл.

Выстрел прокатился по окрестности и замер.

–  Ой, зачем вы это, командир!
– огорченно зашептал Ивашенко, прижимая к земле замолчавшую Муху.
– На кой он вам сдался!

–  Не понимаешь, стрелок? Прочисть мозги.

Морозов и Борисов вышли на дорогу, остановились над парнем. Он лежал под мотоциклом. Он был молод, удивление проложило складки на его лбу, округлило глаза и замерло.

Морозов сунул руку во внутренний карман его кожаной куртки, достал бумажник. В нем лежало пятьсот марок, сержантское удостоверение, два письма в конвертах, фотография хорошенькой девушки у куста жасмина и еще одна фотография парня в новенькой солдатской форме.

–  Держи деньги, пригодятся, - сказал Морозов, - и автомат тоже. Алеша, оттащи его в лес подальше. Жаль, мотоцикл не взять…

Они бросили мотоцикл в канаву, полную светлой воды. Ивашенко потащил мертвого мотоциклиста в лес, за ним молча шла Муха. Бросив тело, он сразу же забыл о нем.

…Они торопливо прошли километров пять.

У пустой дороги на лесной опушке замелькал огонек. Он посылал навстречу тоненький луч, запутавшийся в ветвях.

–  Что там?
– Борисов взял автомат и осторожно пошел вперед, прячась за деревьями.

Свет горел невысоко над землей, будто елочная звезда.

Распятье. Они видели такие на литовских дорогах. Дубовый деревянный крест и раскрашенное, с каплями крови на ранах, тело Христа. Над хмурым ликом, потемневшим от непогод, и терновым венцом сияла зажженная лампада.

–  Жилье близко, - сказал Борисов и подумал: «Наверно, польская старуха или дед каждый вечер зажигают эту лампаду. Вокруг все перемолола война, а эти люди выходят на дорогу и зажигают огонек, чтобы он светился в ночи».

–  Да, - заметил Морозов, - здорово отсталый по части религии здесь народ.

–  Очень старое распятье, - сказал Ивашенко, - есть что-то хорошее в этом обычае зажигать для путника свет.

–  Чего он брешет, наш стрелок?
– спросил Морозов.
– Ты что, в бога веришь?

–  Ничего не верю. Просто вижу красоту там, где ты не видишь, хотя и летаешь, как бог.

–  С таким лихим экипажем мы еще полетаем, - огрызнулся Морозов.
– Смотри, стрелок, чтобы Муха у тебя не тявкала… Поищем святых старичков.

Они пошли к домику на опушке. За ним тянулся луг и снова лес. Дом стоял за невысоким забором, под черепичной крышей.

–  Хуторок, - сказал Морозов, рассматривая пристройки.

Окна слепые - темнота. Во дворе ни машин, ни лошадей, ни часовых.

–  Постучу, - шепотом сказал Морозов, - а вы подождите…

Они пролезли в щель в покосившемся заборе, и сразу же на цепи яростно залаяла собака.

Морозов тихо свистнул ей и стукнул в дверь.

Тяжелая дубовая дверь приотворилась. На пороге стоял старик с седой щетиной на ввалившихся щеках и с белыми усами под ястребиным носом.

–  Цо ты за члувек?
– испуганно отступая, сказал старик.

–  Немцы есть?
– шепотом спросил Морозов.

–  Немцув нема, - ответил старик.
– Жинки та дэцки.

–  Вот и хорошо, дедушка. Нас тут трое, надо нам добраться до своих…

–  Мильч, стара, - крикнул старик, и собака перестала лаять.
– Цо пан муви?

–  Русский, понимаешь, хозяин? Нам до своих добраться, чего-нибудь поесть.

–  Вы з плену?

–  Нет, хозяин, из лесу.

–  Из лесу?
– переспросил старик.
– Заходьте, пане.

Они вошли в сени, где было тепло, стояла бочка, прикрытая доской, и пахло солеными огурцами.

Старик проводил их в кухню, задернул занавеску в окне и зажег керосиновую лампу.

–  Сядайте, пануве, - сказал хозяин, снял с полки хлеб и, положив на стол, стал отрезать ломти. Руки его дрожали. Он порезал палец, пососал его и сунул в жилетный карман.

Гости сели к столу. Борисов держал автомат на коленях.

У Ивашенко за пазухой сидела Муха и смотрела на хлеб.

–  Млека, панове?
– спросил стс-рик и поставил на стол глиняный кувшин в цветах и кружки.
– Цо то за песек? Може песек хце млека?

В кухне было тихо, в простенке тикали часы с ангелом на эмалевом циферблате. И троим пришельцам было странно сидеть вот так за молоком и хлебом на чужой земле, среди чужих людей.

О чем думает этот старик?

–  Где немцы, дед?
– спросил Морозов.

–  В место, в городе, - сказал старик, - тутай недалеко, Панове. А вам до немцув?

–  Лучше бы без них, - сказал Борисов.

Старик засмеялся дребезжащим смехом.

В это время приоткрылась дверь и в нее заглянули четыре заспанных испуганных лица: мальчик лет двенадцати, девочка лет трех, бабка, натягивавшая юбку, и девушка с растрепавшейся косой.

–  То бабця Юстина, - сказал старик, - то Юлька, хлопчик Франек, а маленькую… - он не договорил. Залаяла на цепи собака.

–  Сховай их, Юстина, - сказал старик.

Старуха втолкнула гостей в комнату, где стояли две постели и сундуки, подняла крышку погреба в углу.

–  Ховайтесь, добрые люди, - сказала она, - и Юлька з вами.

Они вчетвером оказались в погребе.

Во дворе топали сапогами.

* * *