Чтение онлайн

Наверно, я так и умер бы, заваленный трупами, на поле битвы, если бы не велел Петр Дунин отыскать мое тело, чтобы похоронить с почестями, потому что мои воины видели, как я упал после страшного удара, и никто уже не рассчитывал увидеть меня живым... Меня нашли, и я с почетом был отравлен в Вильно.

Однако отныне я оказался обреченным всю жизнь оставаться калекой — позвоночник был серьезно поврежден. Лучшие врачи лечили меня, но ничего не могли сделать. Я выздоровел, а мои ноги остались неподвижными.

Но перед тем самым роковым сражением я к счастью успел побывать дома, и вот в 1463 году, Маричка родила мне вас — двух близнецов. Эта огромная радость омрачалась моим жутким положением. Я — человек, который не мог и минуты просидеть спокойно, я, который считал высшей радостью стоять в боевой позиции, крепко упершись ногами в землю, я, который не мог себе представить дня без бешеной скачки, стоя в стременах — я оказался безногим, неподвижным калекой. Отчаянию моему не было границ, никакие лекарства не помогали, и наконец доктора от меня отказались. Тогда я почувствовал, что не могу жить на этом тете. Нет, нет, не подумайте, что у меня появилась мысль наложить на себя руки — ведь у меня уже были вы... Просто я стал чахнуть, слабеть, и вскоре все начали понимать, что долго я не протяну.

И тогда Маричка спасла меня вторично.

Я не имел понятия, где и как отыскала она нового целителя. Он был еще молод, но уже очень известен, а звали его Корнелиус Моркус. Этот необычный лекарь приходил ко мне только по ночам, целый месяц растирал и смазывал мое бесчувственное тело какими-то пахучими мазями, но больше всего времени он тратил на беседы со мной... Постепенно и незаметно в процессе этих долгих тихих разговоров он убедил меня, что я здоров и что ноги мои скоро начнут двигаться. Я не верил, но надежда шевельнулась во мне, а настойчивость странного лекаря была так велика, что вскоре, незаметно для самого себя, я стал думать, что и в самом деле непременно выздоровею. И вдруг однажды ночью я почувствовал, как болят мои ноги. Я кричал от боли и радости, а лекарь по-прежнему приходил и вел со мной ночные беседы.

Наконец настал день, когда я смог встать с постели, а спустя два месяца начал ходить. Тогда лекарь пришел в последний раз и сказал, что я здоров и остальное теперь будет зависеть от меня самого. Сначала я должен постепенно учиться ходить, потом могу садиться на коня, потом начать занятия фехтованием, и через год-два я забуду о своей ране.

Я был настолько занят собой и своей болезнью, что перестал замечать все вокруг. Сначала мы жили безбедно, потому что Петр позаботился о моей пенсии, но через год все обо мне забыли, пенсию стали платить нерегулярно и наконец сказали, что в королевской казне для меня нет больше денег. Я обратил внимание на то, что братья сильно охладели ко мне и больше не приходили в гости, а когда я заходил навестить их, то почему-то никогда не заставал дома. Они стали известными людьми. Один из них был настоятелем большого православного монастыря в Вильно, второй, еще в юности принявший латинскую веру, ждал посвящения в епископы. Несмотря на разные вероисповедания, братья тайно держались вместе, хотя на людях ругали друг друга за отступничество. Я часто посмеивался над их разными верами, потому что сам к церкви относился совершенно безразлично. Мы с Маричкой обращались к ней только в торжественных случаях, когда это было необходимо. Я помню лишь два таких случая — наша свадьба и ваши крестины. Так вот, я заметил, что братья меня сторонятся, и объяснил это для себя тем, что из блестящего воина я превратился в никому не нужного калеку. Я перестал их навещать и решил, что у нас хватит сил выбраться из беды самим. У Марички появились новые знакомые. Раз в неделю к ней приходила хорошо одетая женщина, которая никогда не засиживалась дольше пяти минут. Маричка объяснила мне, что стала заниматься рукоделием и это ее заказчица. Деньги, которые Маричка зарабатывала своим трудом, были достаточными, чтобы прокормить нас всех.

Я стал бродить по городу, чтобы как можно больше упражнять ноги, стремясь поскорее сесть в седло. Однажды на улице ко мне подошел церковный служка и сказал, что братья ждут меня, чтобы поговорить о важном деле. Я тотчас отправился к ним и застал обоих вместе, хмурыми и неприветливыми. Они не спросили ни о моем здоровье, ни о моих делах, только мрачно переглянулись, и старший сказал:

«Знаешь ли ты, чем занимается твоя жена?»

Наверно, я побледнел, потому что он продолжал уже не так сурово: «Я вижу, ты изменился в лице, и не буду терзать тебя. Скажу лишь о том, что нам известно и чего мы хотим».

Я сел, потому что ноги мои еще не окрепли, и собрал всю свою волю, чтобы выслушать их спокойно. Старший продолжал: «Ты никогда не интересовался делами церкви, которой мы оба посвятили свою жизнь, и потому попал в нехорошее положение. Тебе, наверно, неизвестно, что у нас появилась новая ересь. Мы мало знаем о ней, потому что еретики строго сохраняют свои тайны, однако рано или поздно все они найдут свой конец на кострах, а имена их, так же как имена их близких родственников, будут преданы вечному проклятию. Нам стало достоверно известно, что твоя жена Марья стала тайно исповедовать новую веру. Если бы не мы, уже сегодня она была бы схвачена и пытана. Но ты наш брат, и у тебя двое маленьких детей. Мы на один день отвели карающий меч, занесенный над вашей головой. Ты должен немедля поговорить с женой, и если утром она не явится в церковь Петра и Павла, где мы ее будем ждать, не отречется от ереси, не покается чистосердечно в грехах и не расскажет все, что она знает о тайнах новой секты, — она будет схвачена и подвергнута пытке как ведьма и еретичка! Теперь иди и сделай так, чтобы твоя жена явилась завтра утром и все нам рассказала — иначе нет у тебя больше братьев, мы отречемся от тебя!»

В ответ на эти слова я улыбнулся и ответил: «Полно, братья! По-моему, вы знаете меня с детства и не раз могли убедится, что испугать меня трудно. Я иду навстречу любой опасности, потому что во мне живет молодость нашего отца, а в вас — его старость! Марья — честная христианка, — но даже если она пожелала перейти в другую веру, которая пришлась ей по душе, я не вижу в этом никакого греха и не буду убеждать ее отступиться. Разве каждый из вас не выбрал себе иную веру, и разве я когда-нибудь вмешивался в ваши дела? Точно так же я не буду вмешиваться в духовные дела моей жены, а если кто-то посмеет ее тронуть — вы знаете, что я неплохо владею мечом. Поэтому я, в свою очередь, советую вам оставить нас в покое и заниматься своими делами».

Я встал и направился к двери, а ноги мои шли легко и свободно. Братья смотрели мне вслед, и я чувствовал на своей спине их тяжелые взгляды.

«Одумайся, Никифор, — сказал старший, — мы даем тебе время до завтрашнего полудня».

Я рассмеялся и вышел.

Я сразу поспешил домой и тут же рассказал обо всем Маричке. Она выслушала меня, и ни одной кровинки не стало в ее лице. А когда я сказал ей о своем ответе братьям, она поцеловала меня, и слезы брызнули из ее прекрасных глаз. «Я знала, что ты не отречешься от меня, милый, — сказала она, — я знала, что нет такой силы, которая нас разлучит. Скажи мне, ты любишь меня, как прежде? Ты веришь мне, как раньше?» Я успокоил ее, как умел, и сказал, что не дам в обиду никому на свете и что пусть она по-прежнему поступает так, как считает нужным. «Милый, — сказала она, — не спрашивай меня сейчас ни о чем. Придет время, и я сама тебе все расскажу. А пока доверься мне без сомнений и знай, что нет для меня на свете ничего дороже тебя и наших малюток!»

Я любил ее и без рассуждений согласился сделать все, как она скажет. Маричка быстро оделась и ушла, велев мне приготовить все необходимое для дальней дороги. Я воин, и долго собираться не в моих правилах. Я укутал вас обоих в медвежьи шкуры и был готов раньше, чем Маричка вернулась. Она приехала в карете, которую сопровождали двое молчаливых всадников, закутанных в черные плащи. Тут Маричка вспомнила, что ей нужно сказать несколько слов молочнику, и побежала через дорогу. Я был вооружен, но сидел в карете, и мне было стыдно, что я не могу ехать верхом, а какие-то незнакомые люди должны защищать меня. Маричка вернулась, и мы помчались, но не успели выехать за городские ворота, как за нами помчалась погоня. Их было человек пять, и будь я способен сидеть в седле, мы втроем — я и мои молчаливые спутники — легко бы отбились. Но я не мог ехать верхом, а карета была тяжела, и скоро стало ясно, что нас догонят. Тогда один из всадников наклонился к окошку кареты и сказал Маричке: «Мы задержим их, а вы поезжайте до установленного места, там смените лошадей и получите новые указания». Он сказал несколько слов кучеру, и мы помчались еще быстрее, а всадники, развернувшись, поехали навстречу погоне. И вдруг наша карета, дрогнув, остановилась. Я выскочил и увидел, что мы стоим на мостике, из которого были вынуты два бревна. Передние колеса кареты проскочили, а задние провалились. Я слышал позади крики и звон оружия — это наши спутники старались не подпустить к нам преследователей. Я видел, как дрогнули губы Марички, и как прижала она вас к себе, и я видел ваши глазенки: вы не плакали, вы лежали тихо, как будто понимали, что происходит что-то очень важное.

Я бросился к кучеру, который пытался подтолкнуть карету сзади.

«Погоняй!» — крикнул я ему и встал на его место.

Он вскочил на козлы и начал нещадно хлестать лошадей, а я встал на колени и, упершись плечами, начал поднимать тяжелую карету. И уже тогда я знал, что ноги мои не выдержат, но я видел перед собой только большие, полные слез глаза Марички и ваши тихие внимательные глазки. Я изо всех сил напрягся и поднял карету. Она рванулась вперед, а я выпрямился и снова, как когда-то, почувствовал, что у меня нет ног. Я стоял и не мог пошевелиться и старался удержать равновесие, неподвижный и прикованный к земле. Карета остановилась, кучер и Маричка бросились ко мне, а я все стоял, чуть пошатываясь, и думал только о том, чтобы не упасть, пока они добегут. Я устоял, но когда они подхватили меня, чтобы помочь дойти, страшная боль молнией ударила в мой позвоночник, и я потерял сознание.

Очнулся я уже здесь, в Горвале, и узнал, что пробыл без памяти пять дней. Ноги мои снова не действовали, но мы были в безопасности. Маричка целовала меня, а вы лежали все в тех же медвежьих шкурах и смеялись.

Потом Маричка рассказала мне все, о чем я не знал.

Когда я лежал в Вильно слабый и умирающий, еще год назад, а никто из лекарей уже не соглашался лечить меня, один из них сказал Маричке: «Твой муж уже наполовину мертв, потому что его здоровая душа не хочет жить в больном теле. Всякое лечение бесполезно, поэтому приготовься к худшему и молись!» Маричка проплакала всю ночь, а утром пришел молочник, который жил напротив и всегда носил нам молоко. Он сказал Маричке прямо и коротко: «Я приведу лекаря, который вылечит твоего мужа, но ты должна принять нашу тайную веру». Маричка сказала, что для нее нет ничего дороже меня, и если действительно найдется человек, который меня спасет, она готова перейти в любую веру. Так в нашем доме появился необычный лекарь, доктор Корнелиус Моркус, который почему- то навещал меня только по ночам. Я выздоровел, а Маричка выполнила обещание. О вере, которую она приняла, я расскажу вам отдельно, а теперь по­слушайте, что было дальше. Служба новой вере требовала от вашей матери немногого. Она занималась рукоделием, и к ней приходили женщины, чтобы заказать работу. Они приносили ей разные сведения, написанные тайнописью, а Маричка пе­редавала их по утрам молочнику. Благодаря тому, что я рассказал о разговоре с братьями, ей удалось спасти многих единоверцев, а братья мои были по­срамлены. Ни один из Маричкиных единоверцев не попал в их руки, а все, кого они схватили, дока­зали, что обвинение в ереси ошибочно или ложно. Кстати, это был единственный случай, когда дети тайной веры находились в такой опасности, и я невольно оказался человеком, который предупредил их. С тех пор апостолы новой веры позаботи­лись о том, чтобы еще большей тайной окружить всех, кто исповедует учение Схарии, и до сих пор никто из непосвященных не проник в эту тайну. Оба человека, защитившие нас от погони, погибли, и я никогда не узнал их имен, так же как не знала их моя жена. Это были ее безымянные братья, ко­торые пришли на помощь в трудную минуту. Мне очень понравилась эта черта в людях новой веры, но, оставаясь безразличным к ее сущности, я лишь сказал Маричке: «Должно быть, милая, это непло­хая вера, раз она дает таких добрых лекарей и та­ких верных друзей. Однако где мы находимся и что будем делать дальше?» И тут Маричка протяги­вает мне большую бумагу, в которой написано, что я назначаюсь королевским бобровником в дерев­ню Горваль, и перечислены мои обязанности и привилегии. «Как тебе удалось?» — с изумлением спросил я. Она улыбнулась мне и ответила: «Как видишь, моя вера смогла защитить нас от твоих братьев и дать тебе высокое положение. Никто нас больше не заподозрит ни в чем — ни меня, ни тебя». И действительно, никогда больше братья не вспоми­нали обо мне, и я знаю, что они давно уже забыли о своих подозрениях, никогда ничего больше не узнав об учении Схарии.