Чтение онлайн

– Мне тоже, - вежливо отозвалась Нана.
– Сидеть, мам, некогда, спешим. Ну ладно, после.

Ящерица отключила связь.

– У вас есть дети?

– Нет, к сожалению.

– Обычное для великих людей упущение. Ну, еще полжизни впереди, наверстаете... Звезды долговечнее молний...

Гельзис не понял, произнесено это с издевкой или искренне, - поэтесса неуловимо переменилась, подобралась, будто маску надела. И нараспев прочла:

...А поутру, как звезды, вспыхнут очи.

И третья жизнь неслышно вспыхнет в Ней.

Дитя любви, дитя минутной ночи,

Зачатое меж черных простыней.

Минуту-другую она ждала оценки. Не дождалась - Гельвис сосредоточенно сгребал посуду в утилизатор.

– Вам нравится ваша биография?
– неожиданно спросила Ларра.

– Вы можете предложить другую?
– вопросом на вопрос ответил он.

– Да, другой нам не дано!
– Бакулева сцепила пальцы и с усилием пыталась разъять руки.
– Мир наш без изюминки: тихий, прямой, наполненный ровным счастьем и ровным теплом. Да вот только ровное тепло не обязательно следствие огня, подчас его дает гниющий торф! Добились всего и упиваемся... Самодовольны. Счастливы своим тихим счастьем. И ни в чем не сомневаемся!

Так ли это?
– Гельвис прислушался к себе. Пожалуй, не совсем. Ведь в глубине и этой души тлело сомнение...

– И вы, и я помогали строить мир именно таким!
– горько сказал он. Черт, растравила душу!
– Браво, браво, два выдающихся деятеля искусства рыдают над делом рук своих! Нам внимали, нас боготворили, с нас делали жизнь! А ведь мы говорили лишь то, что от нас хотели услышать, учили тому, чему люди хотели и согласны были учиться. Это мы притворяемся, мы, не они!

– Разве мы неправы? Разве ваш Мэтью не отдал жизнь за ночь удовольствий? И вы считаете, что учили людей не тому?

Гельвис смешался. Он давно забыл про экран. Там в это время наступило утро, заливались скворцы, благоухала луговыми цветами Мирабелла Конти. А из утра, от света и песен уходил в Лабиринт Забвения счастливый, все познавший Мэтью, Король-на-одну-ночь. Опустошенный, одурманенный властью и Мирабеллой, не в силах вынести еще хотя бы час подобного блаженного безумства, он без сожаления спускался по ступенькам туда, откуда нет возврата. Из полиэкрана несло холодом и сыростью. Вдали звонко отщелкивала капель, душераздирающе скрипели медленно сходящиеся створки ворот - Великий Мэтыо в одиночестве завершал свой путь. За соседним столиком старики-узбеки утирали тюбетейками глаза, качали бритыми головами.

– Вы находите справедливым, что человеку дается единственный шанс? Ларра перевела глаза с погасшего полиэкрана на Гельвиса, поморгала белесыми ресницами.
– Да что человеку - обществу в целом? Математика установила закон: ни одного решения по одному варианту. А у нас миры и жизни не имеют резерва!

– Если Вселенную наделять разумом, то это не совсем так. Я слышал, существуют параллельные времена, слабо отличающиеся одно от другого, зато их бесконечное множество. Вот вам и вариации на тему человеческой жизни.

– Наслышана. Отец мой был археонавтом, делился. Смутная теория, смутная трактовка. Никто из специалистов не знает, как, а главное - куда переселяться, чтобы продлить себя в другом "Я" и по-другому...

– Ин альтер эго эт ин альтер вивенди...
– перевел Гельвис на привычную латынь.
– Помните песенку? "Удобную религию придумали индусы: что мы, отдав концы, не умираем насовсем"... Ловко было бы: раз - и переселился! Пожалуйте вам новый мир, пользуйтесь свежей биографией! Специально для неосуществленных в этой жизни желаний. Лазейка для лентяев и прожектеров!

– На ведь вы бы не отказались!
– обезоруживающе просто спросила Ларра.

– А ведь не отказался бы. Хотя бы для того, чтобы не чувствовать постоянного душевного разлада... Альтер вита... Другая жизнь...

Гельвиса испугало сходство с Ларрой. Не успевала что-нибудь подумать она, та же мысль приходила на ум ему, едва что-то припоминал он, аналогичное воспоминание всплывало в ее памяти. На миг им стало зябко от взаимной незащищенности, открытости друг перед другом, накоротко замкнувшей два сердца, в которых до сих пор поодиночке тлели лишь угольки сомнений. Сойдясь, угольки высекут искру - и тогда два человека, строившие этот не сомневающийся в себе мир, заставят всех оглядеться. Ибо истина в сомнении. Ин дубио веритас, люди!

Как же раньше мы мирились с этим миром?
– задал себе наконец Гельвис вопрос, которого, похоже, страшился. Мыслимо ли вот так, ни с того ни с сего менять благополучие на неизвестность? В конце концов, их мир ни плох, ни хорош - просто он сам по себе, а они в нем сами по себе. Когда поэт отдает людям свое слово, оно начинает жить самостоятельно, люди вправе даже не помнить имени автора. Когда актер пускает в обращение новый образ, это все равно что новый человек рождается, счастливый человек, с которым общаются миллионы! После этого жив автор или нет - неважно, точнее, важно лишь постольку, поскольку ему по силам еще кого-то вывести на полиэкран. Ни Ларра, ни Гельвис, вероятно, и не хотели бы изменять мир. Другое дело, собственная судьба, ею-то можно распорядиться! Однако, как ни обидно признаться, полдень перешагнули, пик позади. Еще роль, еще поэма не добавят ровным счетом ничего, потому что это старая роль и старая поэма, по возможности модернизированные.

А зачем тебе мир, которому ты ничего не можешь дать?! И зачем ты миру?..

Некоторые люди меняются быстрее окружающего мира, они вырастают из него. Им остается ломать себя, останавливаться. Или переделывать мир.

– Вы не представляете, до чего надоела разумная заумь!
– Ларра двумя руками рванула цепь с ящерицей.
– Я ведь клоунесса в душе, простой партерный "рыжий", обряженный почему-то в черный фрак. Так хочется спустить себя с узды, сотворить хоть одну балаганную пьеску. Это было бы лучшее из того, что я могу написать, - лучшее всегда еще не написано...

– А я бы с удовольствием сыграл в вашем клоунарии. Что-нибудь простое и сильное, - подхватил Гельвис.

– Вот здорово! Никак не думала, что вы, сыгравший столько возвышенных ролей, увлекаетесь лубком.

Лица у обоих посветлели. Гельвис придвинулся ближе к Ларре.

– Когда я поступал в Театральный, в последнем туре читал длинную романтическую балладу. Экзаменаторы благосклонно кивали, и я жал, жал, чуть не сорвал голос. В самом трогательном месте ко мне подходит декан актерского факультета, светлая голова без единого волоска, душевно обнимает меня и говорит на ушко: "Видите вон тех пятерых? Я их уже благословил на первый курс. Успешно окончат, и вскоре двоих из них будут знать все, а чуть после - никто. Теперь послушайтесь старика: сегодня мне учить вас нечему. Приходите годиков этак через пять - и вы станете гордостью планеты, это я вам говорю, Зенон Перегуда! Ступайте, коллега". Я внял его совету, явился через восемь лет, когда узнал пределы своих возможностей, понял, что не могу больше без театра, когда чувствительные стишки уже не читаются. Декан был прав, жаль, учил меня всего год. Скончался прямо у себя в гримуборной, после спектакля. Умный был человек. Светлая голова...

– В каком году вы поступали?
– вдруг безразлично, слишком безразлично спросила поэтесса.

– Первый или второй раз? Если первый, то вам было...
– Вам было примерно тринадцать-четырнадцать?..

– Меньше, чем сейчас дочери, - задумчиво подтвердила Ларра.
– А день заодно не припомните?

– Ну, их было много. Несколько туров...

– Не надо, Геличка, третий тур!
– Ларра требовательно уставила в актера бездонные контактные линзы.

Он, еще не осознавая причину ее заинтересованности и точности, не удивившись им, тоже отрешенно подтвердил: