Чтение онлайн

— Больно! — завопил сын.

— Конечно, больно, — согласился Эл. — Если не на ту ногу.

Я схватила обожаемую Исааком корзинку для завтрака с Барби, доставшуюся по наследству от сестры, и протянула руки:

— Иди ко мне, малыш!

— Джулиет, ты оба ботинка надела не на ту ногу, — опять начал Эл.

Я подняла ноги Исаака и поболтала ими:

— Только один. У него два левых ботинка.

Эл засмеялся и неодобрительно покачал головой:

— Ты позволила ребенку выйти из дома в двух левых ботинках?

Я скорчила рожу:

— Конечно нет. Я велела ему надеть кеды. И он надел. Разные. Оба левых.

— И ты не заметила?

Я знала, о чем он думает. Жанель никогда бы не допустила такую оплошность. Когда его дочери были маленькими, Жанель следила за тем, чтоб они были всегда правильно одеты, обуты и вооружены.

Я пожала плечами:

— Руби закатила истерику по поводу своей прически. Я плохо их перевязала. Опять. Потому что, очевидно, я самая плохая мать в детском саду. Или, может, в истории всех детских садов вместе взятых. В любом случае, к тому моменту, когда она перестала вопить, мне очень хотелось поскорее выйти из дома. На ботинки я обратила внимание только сейчас.

— Я не хочу надевать два левых ботинка, — заныл Исаак.

Я чмокнула его в пухлую щечку — единственную часть тела, которая до сих пор оставалась младенчески нежной.

— Не плачь, милый, мы сходим посмотрим, может, у воспитателей есть лишняя пара ботинок, которую можно поносить денек.

После того как я сдала Исаака воспитателям, положила завтрак в его шкафчик, помогла ему надеть зеленые китайские босоножки в цветочек и вернулась, Эл уже заводил машину.

— Давай двигаться, — сказал он, — иначе не успеем после разговора с врачами заехать в Санта-Барбару за мексиканскими лепешками.

Обожаю Эла за его энциклопедическую память на все мексиканские закусочные, китайские ресторанчики, бистро и кафе в Южной Калифорнии. Этот человек может отдать жизнь за фаст-фуд, но только за самые необычные виды. Если нет других вариантов, он может обойтись двойным гамбургером с горчицей, но по-настоящему счастливым будет только во вьетнамском подвальном ресторанчике на востоке Лос-Анджелеса, потягивая, скажем, суп фо из пластмассовой чашки. Когда мы вместе работали в Федеральном бюро общественных защитников, то всегда планировали выездные расследования в обеденное время. Мы фотографировали помещение банка, который, по мнению обвинения, ограбил наш клиент, беседовали с одним-двумя служащими и возвращались в офис с подбородками, блестящими от жирных кубинских сэндвичей. Я могла бы догадаться, что Эл планирует посетить лучшую мексиканскую закусочную Южной Калифорнии. Но будет неприятно, если придется из-за этого на час отклониться от нашего маршрута.

По пути мы разговаривали о реакции Лили на вопрос о смерти матери.

— Определенно, странно, — произнес Эл. — Возможно, это было убийство?

Затем выругался в сторону проезжающей мимо машины:

— Видела эту дуру?

— Кого? Восьмидесятилетнюю старуху в «мерседесе» с дизельным мотором? Видела.

— Старая кляча кого-нибудь изувечит, если будет так плестись в левом ряду!

— Она выполняет ограничение скорости, Эл. Может, смерть матери Лили и не имеет отношения к делу, но ты сам говорил, что в расследовании преступлений совпадений не бывает. У нас есть преступление и еще одна подозрительная смерть тридцатилетней давности. Вполне естественно предположить, что они связаны.

Эл погрозил кулаком другой машине.

— Почему несчастный случай, о котором не захотела говорить Лили, — подозрительная смерть?

— Подозрительно, что никто не хочет об этом говорить. И будь добр, прекрати ругаться! Тебе не приходилось слышать об убийствах на шоссе? Ты хочешь, чтобы меня пристрелили?

Он округлил глаза:

— Давай сперва поломаем голову над тем, за что нам платят. Будем собирать доказательства для смягчения приговора. А если останется время, разберемся с мексиканской историей.

Я неохотно сдалась и устроилась на сидении так, чтобы меня не было видно разъяренным водителям, огрызающимся на эмоциональные телодвижения Эла.

Оджайский Центр реабилитации и самореализации расположен в горах за городом, в честь которого получил свое название. Оджай — бывшая фермерская община, которая превратилась в поселение художников. Мы с Элом петляли по маленьким улочкам, мимо вывесок студий и галерей и палаток со свежим деревенским сыром. К великой досаде Эла я опустила окно, нарушив герметичность его внедорожника с кондиционером. Дорога спускалась и поднималась по холмам, поросшим бурой травой и кустарником. Я вдохнула воздух, пахнущий сухой травой и навозом, и, что удивительно при такой удаленности от побережья, в нем отчетливо ощущался привкус соли и моря.

Неприметный деревянный знак, который мы чуть не пропустили, указывал на электронные ворота, преграждавшие путь к реабилитационному центру. Эл притормозил у ворот и, чересчур далеко высунувшись из окна, потянулся к кнопке микрофона.

— Хорошо, что у тебя есть живот для равновесия, — сказала я. — А то вывалился бы.

Он хмыкнул и опустился на сиденье:

— Очень смешно. Директор ждет нас в главном здании.

Ворота медленно отворились. Мы въехали внутрь и с полмили двигались по ослепительно белому гравию, в тени растущих по обе стороны тополей. За деревьями, между кактусами и суккулентами вились дорожки. Повсюду на скамейках из красного дерева сидели люди, подставляя лица солнцу. Какая-то женщина лениво покачивалась на деревянных качелях, закрепленных на ветке высокого дуба. Дорога оканчивалась круглой площадкой перед загородным домом с толстыми отштукатуренными стенами терракотового цвета; с крыши спускалась ярко красная бугенвиллия. По бокам тяжелых дубовых дверей, распахнутых навстречу свежему воздуху, стояли большие яркие горшки с геранью и настурцией. В солнечном пятне у дверного проема лежал рыжий кот.

— Неплохое местечко, — сказал Эл, припарковавшись у здания.

— Да уж, на психушку не тянет, — заметила я.

Я вспомнила все реабилитационные центры, в которых долгие годы посещала клиентов, мрачную обстановку, которая еще больше бросалась в глаза при жалких попытках что-то украсить: решетки на окнах, спрятанные под яркими синтетическими занавесками, узкие детские кроватки с покрывалами, когда-то красивыми, но выцветшими и блеклыми после многочисленных стирок. Двор, если таковой имелся, не был зеленой лужайкой с качелями и скамейками, а представлял собой асфальтовую площадку с пятнами зеленых насаждений, за которыми пациенты ухаживали самостоятельно, что входило в длинный список их обязанностей. Хотя садоводство и уборка предполагались в качестве терапии, меня никогда не покидало подозрение, что это не что иное, как нехватка бюджетных средств. Я соскочила на землю и огляделась, щурясь от блеска белого гравия, отражающего солнечный свет.

— Почему мне кажется, что здесь избавиться от наркотической зависимости гораздо легче, чем в любом из государственных отстойников, куда попадают наши клиенты? — призадумался Эл.

— Не знаю, — ответила я. — Смотри: что происходит, когда ты становишься трезвеником-язвеником? Тебя отправляют домой! Я бы продолжала колоться, только чтобы побыть здесь подольше.

Здание наполняла приятная прохлада. Стены украшали репродукции Гогена и Диего Риверы. Я понадеялась, что это хотя бы не подлинники. Тщательно изучила нижний угол портрета дамы с обнаженным бюстом, одетой в зеленую юбку. Подписи не увидела и вздохнула с облегчением. Это было бы уже слишком.

— Чем могу быть полезна? — произнес мягкий голос. Я обернулась и увидела рядом с Элом молодую женщину. У нее были длинные светлые волосы, прихваченные за торчащими ушами. Она стояла спиной к солнцу, и уши горели в его лучах, словно маленькие розовые фонарики, почти такие же розовые, как и ее кашемировый свитер. Она мило улыбнулась.

— У нас назначена встреча с доктором Блэкмором, — сказал Эл.

— Да-да. Мистер Хоки и миссис Эпплбаум? — мы кивнули. — Я помощница доктора Блэкмора. Меня зовут Молли Вестон.