Чтение онлайн

– Только то, что он был художником.

– По-моему, ты скромничаешь. Я думаю, ты знаешь о нем больше. Но, возможно, не знаешь, что одним из симптомов его так называемого безумия была абсолютная убежденность в том, что его картины – это предсказания будущего. Его уродливая серия «Пейзажb нижних кругов ада» тем более поразительна, что, когда ее впервые представили, Эспина сопроводил ее оговоркой, что она написана с натуры. Ему повезло, что его не сожгли на костре.

Голос Деллы был ровным:

– К чему ты клонишь, Джозеф?

– К тому, что правдоподобие в искусстве может оказывать странное воздействие на зрителей. Нельзя отрицать, что «Рождение» – произведение поразительного гения. Но я пытался понять, почему оно так повлияло на тебя. – Тут последовала короткая пауза. – Что нарисовано на картине? – спросил Спектор.

– Это имеет значение?

Спектор моргнул.

– Мать и дитя, – вздохнула Делла.

– Это чистое предположение и в суде бы не прошло. Но ты же не будешь подавать в суд, Делла? Если мы примем во внимание все мелкие детали и несколько крупных, то можно прийти к определенному выводу. У вас с Маркусом Боуманом был роман. Это должно было стать для тебя источником мучительных душевных терзаний. Но вид шедевра эпохи Возрождения, изображающего мать и новорожденного ребенка, вызвал чуть ли не физическую реакцию: ты сбежала с вечеринки и помчалась через весь Лондон к своему психиатру.

Делла невесело улыбнулась и заговорила язвительным тоном:

– Ты так тонко намекаешь, но ведь ты давно уже все знал? Разве тебе не было интересно, почему я пропускаю так много репетиций? Все эти врачи. Не только Рис; меня принимает еще один врач на Харли-стрит. И когда я начала замечать определенные… изменения, я пошла к нему провериться.

– И?

Она надменно фыркнула:

– Не то чтобы это твое дело, Джозеф… и упаси тебя Бог кому-нибудь об этом проболтаться… но да. Оказывается, я на втором месяце.

Спектор серьезно кивнул:

– А отец?

– Что отец?

– Он знает?

– Нет, не знает. Зачем ему знать?

– Это Маркус Боуман, не так ли?

– Да, это Маркус. Конечно, я не знала, что он помолвлен с дочерью Риса. Это просто неудачное совпадение. Но я, честно говоря, не уверена, имело бы это значение или нет, даже если бы я знала.

Спектор задумчиво кивнул:

– Что будешь делать?

– Я пыталась забыть об этом. Притвориться, что ничего не происходит. Но от этого никуда не деться, не так ли? Скоро это станет очевидно всем.

– И ты снова начала пить.

– Я не знала, что делать. – Она чуть не плакала. – Мне не с кем было поговорить. Не с кем, кроме доктора Риса, а он отреагировал весьма сдержанно. Я рассказала ему об этом после спектакля в ночь премьеры. Он приходил ко мне в гримерку. Вслух он этого не говорил, но я не могла избавиться от ощущения, что он не одобряет моих действий. Поэтому я пыталась вытеснить эти мысли из головы. Сосредоточиться на игре. Но от этого становилось только хуже. А потом, когда Тизел показал мне эту картину… – Тут слезы потекли по ее лицу.

– Моя дорогая, – Спектор похлопал ее по руке, – я могу только представить твои чувства.

– Это было как… как осколок льда у меня в груди. Я чувствовала, что могу умереть от стыда и страха. Вот это был бы заголовок! – Она хрипло рассмеялась. – Я ушла оттуда, как только смогла. Ушла с вечеринки. И направилась в единственное место, которое пришло мне в голову.

– Домой к Рису.

– Точно. Такси отвезло меня прямо туда. Прошло минут пятнадцать между тем, как я ушла с вечеринки Тизела и приехала в Доллис-Хилл.

Во время этого разговора выражение лица Спектора оставалось непроницаемым:

– Бенджамин совершенно убежден, что именно ты взяла картину.

– Я бы никогда этого не сделала, Джозеф. Ты должен мне верить. Я знаю, что ты знаешь о моем… особом недуге, – она не могла смотреть ему в глаза, произнося это, – но я никогда не смогла бы украсть что-то столь… прекрасное. Совершенное. У меня заболело сердце, когда я увидела полотно.

– В любом случае ты должна признать, что совпадение неудачное.

– О, хуже некуда. Чертовски неудачное. Конечно, мне придется отказаться от участия в постановке в любом случае, как только это, – она посмотрела вниз на свой живот, – больше будет невозможно скрывать. Но я надеялась, что уйду без скандала. Теперь, похоже, он неизбежен.

– Не обязательно. В конце концов, горничные и почти все гости вечеринки могут подтвердить, что, когда ты уходила, у тебя не было с собой большой картины в деревянной раме. Ты не можешь вспомнить кого-нибудь еще на вечеринке, кто мог бы знать, где Тизел хранит «Рождение»?

Она покачала головой:

– Мы с Тизелом были там одни. Я не могу этого доказать, но точно знаю, что мы были одни в той комнате, когда он открыл сундук.

– А все гости вечеринки, похоже, обеспечивают алиби друг другу. Единственным объяснением могло бы быть, если бы кто-то другой – посторонний – проник в дом незамеченным, – Спектор говорил все быстрее, словно на пороге какого-то великого откровения. – Дежурные горничные сказали, что это невозможно. Мы поверили им на слово, потому что они видели, как приходили и уходили все гости.

– К чему вы клоните, Спектор? – резко спросил Флинт.

– У меня появилась любопытная мысль… Помните ли вы рассказ Честертона «Человек-невидимка»? В нем убийце-призраку удается незамеченным покинуть место преступления. Никто не видел, чтобы он входил или выходил из дома, о котором идет речь.

– И что же? Как ему это удалось?

– Проблема оказалась в семантике и в том, что мы подразумеваем под словом «невидимый». Невидимый в смысле «не видимый невооруженным глазом» или в смысле «не воспринимаемый невооруженным глазом». Горничным сказали, что произошла кража со взломом, и поэтому, когда вы спросили их, не видели ли они чего-нибудь подозрительного, незваных гостей и тому подобное, они, естественно, представили себе «взломщика». Сурового на вид крепкого мужчину. Который вызывал бы тревогу. Они использовали свое воображение. Но поскольку они не видели никого, кто бы подходил под это описание, то были рады подтвердить, что никакого нежданного гостя не было.

– Понятно, – кивнул Флинт. – Значит, вы считаете, что вор был кем-то, кто вписывался в обстановку. Кто-то, кто не обязательно был гостем, но выглядел так, как будто мог им быть.

– Именно. Кто-то в вечернем платье. Женского пола. В глазах этих горничных такой человек не мог замышлять ничего плохого. Поэтому, сознательно или нет, они исключили его из показаний, которые дали полиции.

– Но Джозеф, – посмотрела на него Делла, – ты должен подумать вот о чем: кто бы ни взял картину, он должен был сорвать ключи с шеи Тизела. Вот почему он так зациклился на мне. Потому что я была навеселе и поцеловала его перед тем, как уйти с вечеринки.