Чтение онлайн

Толпа еще не затихла. Лишь в миг, когда жрецы покинули трибуну, заняв место на нижней ступеньке лестницы, подарила Избраннику минутку почтительной тишины. Она затихнет позже, хотя тогда в этом молчании уже не будет никакого смысла: гексаграмма отрезала все звуки вне круга тому, кто останется внутри (на самом деле она отрезала еще и звуки из круга тем, кто останется снаружи, но об этом до поры никто не узнает). В момент чтения заклятия — Айрес знала — все застынут, боясь выдохнуть: жрецы и музыканты, согнанные со ступенек в толпу, знать и чернь, мальчишка в ее короне и глупые дети на помосте для почетных гостей.

Лучше бы они помолчали сейчас. Вместо того, чтобы гудеть встревоженными пчелами, отвлекая Избранника от гексаграммы, которую тот чертил по памяти (ее всегда чертят по памяти). Но Уэрт умел концентрироваться, как никто — и белые линии продолжали расползаться по мрамору, сплетаясь побегами вьюна, обрастая рунами, как листвой. Гексаграмма походила на диковинный цветок: Айрес не видела ее сейчас, однако Уэрт столько раз творил заклятие при ней, что она сама заучила наизусть каждое движение, всю последовательность от первой до последней строчки, словно стих или ноты.

Ей положено было знать это. В свое время она долго разбиралась в формуле, чтобы понять, истинная ли она — и не требуется ли внести в нее изменения под благовидным предлогом. К счастью, не требовалось — плетение Берндетта было филигранно сложным, слишком сложным. Даже для нее.

Нож, который Уэрт пока держал в правой руке, тускло блеснул в закатных лучах.

Он не стал брать кинжал Берндетта, хотя имел право — один из немногих. Предпочел свой, «удачливый», с которым проводил все ритуалы с тех пор, как Айрес подарила его племяннику на тринадцатилетие. То, какое лезвие обагрится его кровью во время ритуала, они обговорили уже давно: это было важно.

Его выбор и правда был удачным. Кинжал Берндетта сегодня пригодится ей самой.

Мало кто видел, как она тренируется метать ножи, и этот кинжал тоже.

Айрес смотрела — угадывала, — как слой за слоем ширится рунное плетение.

Будь гексаграмма алой, она походила бы на мак. Цветок смерти, рассыпанный сегодня по улицам Айдена как никогда уместно. Но гексаграмма, в которой должен явиться Жнец, всегда была белой. Даже в тех ритуалах, когда Жнец никак не мог явиться.

«Ты серьезно?» — сказал ее зять в день, когда Айрес пришлось убить родную сестру, в миг, когда он узнал о смысле утраченных Берндеттовских рун.

«Я не сказала бы вам, не требуйся мне ваша помощь. — Она аккуратно вернула дневник в шкатулку. — К моменту ритуала его характер должен быть настроен филигранно. Иначе ничего не выйдет. До недавнего времени, надо сказать, вы и сами неплохо с этим справлялись, но появление в его жизни серьезных привязанностей недопустимо… и, боюсь, к вам он все же привязан больше дозволенного».

«Тебе известно то, что известно, и ты хочешь, чтобы это вышло?»

«Это все, чего он желает. Ты знаешь сам».

«Не такой же ценой!»

Айрес ожидала увидеть ужас в его глазах. В их глазах. Конечно, ожидала. И ей все равно сделалось тоскливо. Глубоко, очень глубоко в душе она надеялась, что ученый в ее зяте и жена в ее сестре возобладают над родителями.

Она была готова к тому, что требовалось сделать, если этого не случится — и сердце ее болело так же, как сейчас, на закате последнего дня года двух лун, пока ее наследник чертил гексаграмму на трибуне, где когда-то их предок разыграл самый прекрасный спектакль в истории Керфи.

«Истинному ученому в радость расстаться с жизнью, чтобы его мечта исполнилась. Чтобы его имя осталось в веках. Первые лекари умирали, чтобы вывести те заклятия исцеления, что сейчас использует каждый деревенский маг. Первые некроманты умирали, чтобы открыть те ритуалы, на которых теперь основано величие нашей страны. Он будет первым из Тибелей, кто действительно это сделал. — Шкатулка исчезла: Айрес была единственной, кто мог призвать ее. — Ты сам этого хотел. Ты сам взрастил в нем это. Он знает, что может расстаться с жизнью на той трибуне. Он к этому готов».

Она произнесла свою речь как могла мягко — и этого, конечно, было недостаточно.

«Айри, как ты можешь говорить такое?»

Она подозревала, как хочется Инлес выплюнуть совсем другое; но сестра, в конце концов, была Тибель, и сдержанность у них была в крови. Вся глубина ее потрясения читалась лишь в глазах, каштановых, сейчас совершенно круглых.

«Ты чокнутая, — сказал Лин. — Ты свихнулась».

«А чего хотели для него вы? После ритуала? Любовь? Семью? Детей? — поднявшись из-за стола, Айрес подошла к окну; в другое время она напомнила бы зятю, в чье лицо он бросает оскорбления, но сейчас он имел на это полное право. — Я единственная, кто действительно его знает. Кто знает, о чем он мечтает. Кто знает, что для него будет лучше. Такие, как он, не могут быть счастливы в простой мирской суете, не могут жить долго и счастливо — зато свет, в котором они сгорают, озаряют мир на века. — За окном стелилась площадь, усыпанная суетливыми горожанами: отсюда, из окон королевского дворца, они казались не крупнее муравьев. — Он и без того не слишком высокого мнения о людях. Вы представляете, как невыносимо было бы взирать на все это тому, кто видел мир глазами бога, примерившему вечность, как плащ? Спросите у него, что он предпочтет: недолгую жизнь и вечную славу — или смерть в окружении внуков, с женой, рыдающей над его постелью, с забвением, ждущим за чертой. Если вы не знаете, каким будет ответ — я знаю».

Первой встала Инлес.

«Ты больше никогда не увидишь нашего сына, — сказала сестра. — Никогда».

Они с Инлес всегда были похожи, но нрав слишком проявлялся в чертах, чтобы кто-то сторонний мог сделать им подобный комплимент. Сейчас перед Айрес стояло ее собственное отражение — и, глядя в лицо младшей, каким прежде она никогда его не видела, Айрес обреченно поняла: все завершится так, как и должно было.

«Жаль. Я надеялась, что вы поймете. Но так даже лучше. — Она сплела опущенные руки в замок, и голос ее сорвался в шепот. Айрес уповала, что в нем звучит вкрадчивость, а не слабость. — Я — королева. В моей власти забирать то, что должно быть моим. Он мой, он мой вассал, и я заберу его. Хотите вы того или нет».

…они всегда были похожи, но Инлес не была достойна короны. Даже в такой ситуации едва ли Айрес могла бы обезуметь настолько, чтобы глупо, так глупо — не думая о последствиях, не думая, кто ей противостоит, не думая, что ты лишь обычная слабая женщина, в девичестве носившая имя королевского рода, — схватить со стола нож и кинуться вперед.

Заклятие Лина, которым он пытался спасти жену — может, и сына, но это тоже было бы глупо, — Айрес отразила с такой же легкостью, как за секунду до того остановила сердце сестры. С ним все прошло еще легче.

Когда гвардейцы, которых об атаке на королеву оповестили чары, нашли ее рядом с телами, Айрес сама не совсем понимала, почему плачет. Наверное, капелька общей семейной глупости у них все-таки была.

По кому она плакала сейчас, глядя, как Уэрт замыкает круг, чтобы встать в центр, она тоже не совсем понимала. Плакала, как научилась плакать уже давно — без дрожащих губ, без жалобной гримасы, тихими, незаметными слезами, тающими в уголках глаз.

Сотню раз виденным жестом перекинув нож из правой руки в левую, Уэрт провел лезвием по ладони. Кровь окропила серебряное лезвие, белые руны, белые одежды — совсем чуть-чуть.