Чтение онлайн

Ева, совершенно сбитая с толку и этой встречей, и дружелюбностью приема, подошла ближе.

— Свалиться с приступом? — непонимающе переспросила она, крепче сжимая за спиной пальцы на кожаной рукояти.

— Так ты не знала? Хотя, если б знала, все могло сложиться совсем иначе. — Юноша издал негромкий смешок. — Твой блок несовершенен. Вызывает приступы, обмороки… особенно когда пытаешься вспомнить то, что заблокировано. Я свалился с одним, когда слушал, как Кейл сочиняет. Так мы и узнали о тебе. — Он приветливо улыбнулся. — Не знаю, известно ли это тебе, но я Тим. Тиммир Лейд, секретарь Кейлуса.

— Известно. — Ева смотрела на него сверху вниз, сжигаемая досадой от воспоминаний обо всех промахах, которые допустила и которые в итоге привели ее сюда. — Все-таки надо было дать Герберту тебя прикончить.

Тим лишь плечами пожал. Мол, может, и надо было, не спорю.

— Что там у тебя? — он заинтересованно кивнул на марево, разливающееся за Евиной спиной. — Тот самый огненный меч?

Вместо ответа она выбросила руку вперед. Устремив сияющее лезвие ему в лицо. И не знала, что служит тому причиной — то, что в действительности жизни Тиммира Лейда пока ничего не угрожало, то, что Кейлусу было на него плевать, или то, что Люче в самом деле оказалась сильнее чар на браслете — но на сей раз она не застыла куклой.

— Впечатляет, — признал юноша. Судя по его лицу, золотое острие, застывшее в десятке сантиметров от его глаз, действительно скорее впечатлило его, чем испугало. — Не поделишься, где такой взять? Тоже хочу.

— Если ты не боишься, зря. Не уверена, что этот ваш замечательный противомагический браслет тебя спасет, если я соберусь тебя прикончить.

— У тебя доброе сердце. Ты пощадила меня один раз, не убьешь и в другой.

От осознания правдивости этого ответа Ева почти скрипнула зубами.

А ведь как просто, наверное, сейчас было бы взять его в заложники… и тогда она будет ничем не лучше того, кого хочет убить. Не говоря уже о том, что Тиммир Лейд не пробуждал в ее душе столько тьмы, чтобы у нее хватило духу пронзить его сердце.

Грозить тем, чего ты никогда не сделаешь, в той же степени опасно, в какой глупо.

— Нет. Тебя не убью. — Пальцы сжали рукоять рапиры так крепко, что она почти слышала, как проминается под ними мягкая кожа. — Если не встанешь у меня на пути.

— Встану, если захочешь убить его. — Чуть повернув голову, Тим кивнул на двери. — Потому я и здесь. Подозревал, что ты попробуешь.

Какое-то время они молчали: сидящий юноша и девушка, грозящая ему заговоренной сталью. Вместе слушающие, как волшебный ключ оглашает темный коридор отзвуками музыки, созидаемой за дубовыми дверьми.

— Почему ты ему служишь? — устало вымолвила Ева потом. — Ты не похож на мерзавца. И то, что ты говорил под гипнозом… — кончик рапиры чуть опустился: лишь для того, чтобы не загораживать ей лицо собеседника. — Ты ведь не можешь не понимать, что он творит зло.

— Понимаю, — просто ответил Тим. — Он и сам это понимает. Но я понимаю и то, что им движет. — В голосе прорезалась печаль, словно дублирующая разливающиеся в воздухе аккорды. — В нем больше добра, чем он думает сам, и я обязан ему слишком многим, чтобы его оставить. Не говоря уже о других причинах, куда более личных. — Мажор, вдруг проглянувший за минором, лишь подчеркнул боль и горечь, звучавшую в звуках до того. — Знаешь, как я стал его секретарем?

— Не особо интересовалась, — сказала Ева, машинально вслушиваясь в звучавшее за дверьми. — И, признаться, не особо интересуюсь.

За исключением отдельных оборотов то, что она слышала, пока казалось скорее какофонией, нежели музыкой. Странные, неправильные гармонии аккомпанемента. Вдруг зазвучавшие пустышки параллельных квинт в среднем регистре. Напряженная резкость тритонов и малых секунд в сменившем их наигрыше, запевшем в верхних октавах, партия голоса, вклинившаяся ниже как будто невпопад…

Конечно, рано было судить по урывкам отдельных тактов и голосов, не слыша целого — но Ева начинала подозревать, почему сочинения Кейлуса Тибеля не находили понимания у слушателей.

— Моя матушка служила горничной в доме королевского советника по финансам. Мне было пятнадцать, когда ее заподозрили в краже, которой она не совершала. Ее избили кнутом до полусмерти и вышвырнули вон, и имели на то полное право. Спасибо ныне действующим законам. — Голос Тима был таким спокойным, что Ева поняла: все переживания по этому поводу у него отболели давным-давно. — Я тогда еще не работал. Заканчивал школу. Сбережений у нас не было никаких — я ходил в платную частную школу, все деньги, которые могли бы у нас быть, ушли на оплату обучения. А матушка умирала, и чтобы достать деньги на ее лечение, я пошел воровать. Залезал в дома, «щипал» прохожих на улицах… неплохо поднаторел в этом деле, пока она шла на поправку. Ей говорил, что работаю по вечерам. Не врал, в принципе… В конце концов она выкарабкалась, но увечья, которые она получила в той экзекуции, были слишком серьезные, чтобы она могла жить без лекарств. Не говоря уже о том, чтобы работать. Не говоря уже о том, что после той истории ее не взяли бы ни в один приличный дом, а участи поломойки в каком-нибудь грязном притоне я ей не желал. Так что я продолжал свою «подработку», пока однажды не решил пощипать знатных господ перед оперой, а Кейлус не поймал меня за руку, когда я вытащил у него из кармана кошелек. — Он хмыкнул, словно находя в этом что-то чрезвычайно веселое. — Так и познакомились.

— Хочешь сказать, он дал работу карманному воришке? — уточнила Ева, лишь теперь понимая, почему милый мальчик-секретарь так бойко лазал по стенам замка Рейолей.

— Сперва, естественно, хотел сдать страже. Но я когда представил, что отправлюсь на каторгу, а матушка одна останется… В ногах у Кейла валялся, чуть ли не сапоги лизал, умоляя простить. И в итоге выложил, почему мне на каторгу никак нельзя. Он мне велел его к себе домой отвести… возжелал на мою «больную матушку» посмотреть. Не верил сперва, понятно. — В речи, до того неотличимой от речи Герберта или самого Кейлуса, все больше проскальзывали простые интонации мальчишки из низших сословий. Видно, воспоминания о тех временах все же были слишком живыми. — Другой бы и слушать не стал, а он отправился в наши трущобы. Развлечения ради, наверное. Как убедился, что я не врал, попросил рассказать, как мы дошли до жизни такой. Потом расспросил, что я умею, и вместо поездки к страже предложил хорошего целителя для матушки и работу для меня.

— А в дополнение к работе, надо полагать, некоторые особые услуги, — брезгливо добавила Ева. — Никак не связанные с кражами.

В ответ на нее взглянули с такой сдержанной холодностью, что выражением лицо Тима на миг напомнило ей Герберта.

— Он не брал ничего, на что я не соглашался бы сам, — в речь юноши мигом вернулось выверенное благородство. — Наверное, если бы потребовал силой, ради матушки я бы переступил через гордость. Но не уверен. — Глаза, смотревшие на нее снизу вверх, сделались суровыми. — Он спас меня. Как почти всех в этом доме. Взамен не требуя ничего, кроме преданности.

— Что значит «всех в этом доме»?

— Почти, — повторил Тим. — Юмилия… та горничная, что прислуживает тебе… ее родители умерли в рудниках. Владели отличной сетью лекарственных лавок, но слишком громко выражали недовольство методами Ее Величества. Юми отпустили, да только все имущество семьи конфисковали, а от дочери «неугодных» все шарахались, как от заразной. Потом Юми замолвила словечко за нашу экономку — та работала на ее родителей, бежала из дому, когда за ней пришли из Охраны… повар отсидел пару месяцев в подвалах Кмитсверской тюрьмы — служил одному генералу из аристократов, там и сгинувшему, а всех слуг арестовали вместе с хозяином… Еще с нами живет пара ренегатов из Охраны. Не выдержали прелестей своей работы, а уволиться оттуда по причине того, что не хочешь пытать людей — только ногами вперед. Теперь они охраняют Кейла… не на публике, естественно. Но спасибо им и за твой браслет, и за защиту нашего дома. — Юноша следил за ее лицом: внешне расслабленно, однако взгляд оставался цепким. — Почти за каждым — история, в результате которой он стал вне закона. Или пострадал от него. Но обрел защиту и дом здесь. Кто-то, как Юми, при других обстоятельствах жил бы лучшей жизнью, чем жизнь горничной, не спорю; а кто-то — много худшей. И это в любом случае лучше тюремных застенок или смерти на рудниках.