Чтение онлайн

Через год она даст газете «Культура» более откровенное, во многом драматичное интервью. Такие вещи говорят не для пиара. Все вроде о работе, но настолько лично, что создается совершенно четкое впечатление. Это не актриса общается с корреспондентом. Это постоянно думающий, очень страдающий человек пользуется случаем, что его слушает другой, практически незнакомый человек. Как случайный попутчик в купе. И журналист С. Толкачев почему-то начинает свои вопросы с самого неожиданного:

«— Что вас мучает, Елена?

— Знаете, иногда пропадает ощущение реальности сделанного. Это как на съемочной площадке. Думаешь, что тебя снимают крупно, стараешься. Каждая клеточка твоего лица болит, страдает. А потом смотришь материал: батюшки, все ушло в песок. На пленке не твои мысли и чувства, а намерения других людей, режиссера, оператора. Мои роли в кино? Я их любила, почти все. Но они — призраки, бесплотные одеяния, прошли, и нет их.

— Но разве театр не утешение? Ведь у вас там много удач.

— Я боюсь смотреть в зал. Боюсь заметить в глазах зрителей равнодушие или насмешку… Почти каждый день репетиции, спектакли, а так хочется послушать классическую музыку, сходить в бассейн.

— А по магазинам ходите сами?

— Слава богу, помогают родители мужа. И я им благодарна. Но от домашних дел никуда не уйдешь. Вчера устроила большую стирку, написала письмо, отправила посылку родителям на Сахалин. А магазины… Мне страшно стоять в очередях. Именно страшно. У меня есть подруга, верующая, она по-другому смотрит на все это. С каким-то высшим нечеловеческим смирением, с надеждой. Ездит в больницы, помогает несчастным. Так вот, она и людей, стоящих в очередях, жалеет… Сейчас я репетирую Достоевского у Фокина в Театральном центре имени Ермоловой. Настасья Филипповна. Хочется верить, что это и есть «мой» материал, то, к чему я стремилась. Спектакль будет называться «Бесноватая». В прошлом году я поначалу отказалась от этой роли и радовалась, что меня минует чаша сия. Горькая. Не играть — жить этим нужно. Каждый спектакль, каждый вечер. Лишать себя покоя. Душевного равновесия, обрекать на страсти, страдания. Это же Достоевский! Настасья Филипповна кается. Мучается. На самом деле она не совершает ничего постыдного, ужасного. Она только сама себя ранит и все время спрашивает: зачем мы? К чему мы? Если есть Бог, почему я так живу? Почему же ты, Бог, уготовил мне такую судьбу? Она несчастна…

… Когда я вижу нищего в переходе, я поражаюсь. Как вот он так способен сесть на пол и сказать: ребята, без вас я умру, помогите! Я привыкла быть одна. Во всем полагаться только на себя. Я бы так не сделала. Но он лучше меня, потому что не гордый. Он смирился, он целиком зависит теперь только от того, какие люди пройдут мимо него — добрые или алые…»

Это всего лишь интервью Лены Майоровой. Но такой текст мог бы написать своей героине Федор Достоевский. И он сам, и его герои жили между нравственными муками и огнем. Я понимаю, почему учительница литературы четверть века возила за собой по разным городам пожелтевшие школьные тетрадки одной отличницы.

Она могла бы, как некоторые голливудские актрисы, писать книги. Например, книги о животных, которых не просто любила. У нее был культ животных, прекрасных, чистых и беззащитных существ. Они доставили ей много радости и немало страданий. Она была из тех, кто сравнивает людей и животных, отдавая восхищение и сострадание более слабым. Сережа Шерстюк полностью разделял страсть своей жены. Их жизнь была полна событиями, связанными с кошками, которых Лена всегда называла человеческими именами.

В девять месяцев жизни без Лены Сергей в своем душераздирающем дневнике — послании на тот свет — систематизирует свои потери. Отдельно остановится на каждой из них.

«Теперь мне предстоит жизнь, существующая только в моем воображении. Я хочу читать книжки, написанные тобой. Из всего, что ты сделала, мне ничего не надо, кроме твоих книжек. Ну хотя бы одну книжку… Читать, отрываясь, смотреть в окно, пить чай, читать. Листать за нашим столом, выбирать страницу наугад, читать главу, смотреть в окно, есть гранат. Конечно, я хочу пойти на твою премьеру, я хочу всего, что было, хочу невозможного, но более всего хочу читать твою книгу. Я знаю, что найду ее.

— Ты врожденная писательница, — однажды сказал я, — пиши книги.

— О чем?

— Обо всем, что ты мне рассказываешь. Никто лучше тебя не рассказывает о счастье и боли.

— Но разве это интересно? Даже тебе это иногда неинтересно.

— Леночка, мне часто не по себе, это правда, мне так больно и страшно за тебя, что я пытаюсь не слушать, и, несмотря на то, что твой мир трудно вынести, я знаю, что ты рассказываешь о счастье. Если ты все это напишешь, я буду читать, не отрываясь.

— А кроме тебя, кто еще?

— Ну кто-нибудь, какая разница, но главное — я. Разве мало?

— Мало.

— В конце концов, мы издадим, и это будут бестселлеры. Я знаю, тебе нужен полон зрителей зал, но, уверяю тебя, читателей будет не меньше.

Ты улыбнулась.

— Если я когда-нибудь не смогу играть… заболею или меня вдруг парализует, я, может быть, и начну писать. Ты ведь знаешь, как долго я собираюсь написать письмо, собираюсь неделями, а потом пишу с утра до вечера и, пока не напишу, ничем не могу заниматься. А так — когда мне писать? Между репетициями? В понедельник?»

Но она жила, не созерцала, не описывала свои наблюдения, ей было действительно не до того. Даже не из-за отсутствия времени. Ей нужно было все пережить, все отстрадать. А это — самая тяжелая работа.

Лена была на Сахалине, а семья и любимый кот Толя — на даче. Он часто пропадал — ходил, что называется, «по бабам». Но однажды Сергею стало так страшно, так тоскливо из-за того, что Лены нет, и Толя все не возвращается. Сергей поехал кататься на велосипеде и вдруг остановился в поле и зарыдал. Ему показалось, что Толя умер. «Наш умный, благородный Толя умер». Утром кота нашли мертвым в колодце.

19 марта.

«Помнишь, как я сообщил тебе, что Толя умер? Ты не успела еще распаковать чемодан, мы еще толком не прижались друг к другу, и я вдруг понял, что еще час, и я сойду с ума, я выпалил: «Толик умер». «Что?» — закричала ты и упала на пол. Бедная Леночка, я не сказал тебе, что он утонул в колодце. «Он умер от старости», — твердил я. Ну вот сейчас я набрался смелости и сказал правду. Нашли мы его 6 августа 1996 года. Было ему чуть более десяти лет, и все он прожил с нами. С того дня, как мама заглянула в колодец и закричала: «Сережа, Толя утонул!» — тревога не покидала меня. Не покидает и сейчас, хотя, казалось бы, с чего?»

После этого горя Лены и Сережи она часто будет рассказывать о коте Толе, который умер от старости. Она всегда будет это подчеркивать — умер от старости. Как же Сергей знал ее. Знал, что мысль о неестественной, мучительной смерти любимого существа будет для нее невыносимой.

«…В Москве, когда я жила в общежитии театрального училища на Трифоновской, у меня появился первый личный котенок. Я тогда училась на 5-м курсе. В комнате у нас было пять человек, и я принесла с улицу кошечку — всю какую-то несчастную, облезлую, с перебитым хвостиком, нарушенным вестибулярным аппаратом. Мне стало жалко ее, а она безоговорочно приняла меня как хозяйку, так как я все время ласкала ее и гладила. Я спросила девочек, не возражают ли они против того, что у нас появится новый жилец. Сначала они согласились с условием, что если она будет гадить, они выбросят ее в форточку. Мы поставили котенку коробочку с песком, но она почему-то делала так: сначала копалась в песочке, потом делала свои дела кому-то на подушку, потом снова копалась в песке. Мне на подушку она не делала никогда. В общем, меня заставили ее отдать. К счастью, ее взяли девочки из соседней комнаты, и там с нею все было хорошо, а потом ее забрала к себе домой одна москвичка.