Чтение онлайн

Что-то мешало работе его воображения, он давно уже замечал это. Как только Лунин пытался раскрепостить сознание, оно выбрасывало несколько случайных картинок и замирало. Когда он пробовал продвинуться дальше, то чувствовал боль, причем источник ее был непонятен. Воображение при этом останавливалось, так что нельзя было вызвать перед глазами даже самый простой образ, не имеющий отношения ни к литературе, ни к философии.

Лекарство тут было простейшее – нужно было лишь немного времени. Лунин всегда интересовался техниками воздействия на психику, и вот как раз подвернулся отличный случай, чтобы пустить их в ход.

Главное было при этом – не вмешиваться в работу сознания, а позволить мыслям течь как бы самим собой. Что оттуда всплыло бы, из глубин памяти, то и всплыло – на бумагу все легло бы отлично, в этом он был просто уверен. Великому искусству неоткуда было взяться, кроме как из глубоких слоев психики, тут нужна была только длительная работа, чтобы освоиться со своими воспоминаниями. И потом привыкнуть к ним, научиться с ними обращаться.

Сконцентрировав внимание на своем отсутствии из своего же ума (большого успеха это никогда не имело, но нельзя было оставлять попытки), Лунин прошелся по пляжу, заодно любуясь волнами, никуда не торопясь и стараясь погрузиться в сосредоточение как можно глубже. Прогулка, как обычно, доставляла ему острое удовольствие. Летние кафе были заколочены досками, что давало ощущение исчезновения людей из этого мира, а что там происходило дальше, в городе – его не касалось.

За речушкой, через которую был перекинут деревянный мостик, начинались сосновые заросли, тянувшиеся вдоль всей песчаной полоски у моря. В сочетании с дюнами это производило прекрасный эффект. Волны накатывали на берег, вынося кое-где рыбьи и птичьи скелеты и пустые створки раковин.

Медитация проходила отлично, с каждым шагом Лунин все больше погружался в странный мир, где реальность была подкрашена смутными воспоминаниями. Ум его грезил как бы сам собой, без участия логики и сознания – смешивая краски, настроения, вдруг всплывавшие в памяти поэтические и философские отрывки, и давние нереализованные желания и побуждения.

Во всем этом была какая-то магия – что-то совсем не относящееся к этому миру, в котором жило большинство людей, скучному, трезвому, серому и будничному. Лунин подумывал уже о том, не зайти ли ему в одно из немногих открытых кафе на берегу и взять еще пива – это позволило бы ему снять легкий страх, который всегда появлялся во время таких упражнений, – и продвинуться глубже.

Выбросив пустую банку в деревянный ящик для мусора (граффити на нем гласило «Ты просто животное»), Лунин огляделся вокруг и увидел неподалеку дощатый ресторанчик, как будто сползший слегка в море с одного края – видимо, это были последствия ночного шторма. Сев за столик в плетеное кресло и с удовольствием отхлебнув из запотевшего бокала, он почти не замечал происходящего, целиком уйдя в свои мысли.

Как должна строиться такая работа, он понимал очень хорошо. Если ему раньше не удавалось подобное сделать, то это лишь означало, что само сознание его не достигло еще каких-то степеней правильного понимания. Надо было очистить его как можно скорее, отказавшись от своего прошлого, как будто его никогда и не существовало, – и затем, восстановив все, что оказалось важным, собрать заново на новой основе, уже с божественной свободой и легкостью.

Может быть, не стоило вообще задумываться о том, как должно было выглядеть произведение, которое он хотел написать, а просто заняться глубокой психопрактикой, гораздо более глубокой, чем та, которую он делал раньше. Освобождение нижних, самых темных слоев психики, от всего тяжелого и гнетущего и само по себе должно было стать радостным, а потом – он почему-то в этом был совершенно уверен – и новые тексты явились бы на свет с той легкостью, с какой поет на ветке птица.

Выпив еще глоток пива, он попробовал это сделать. Сознание вело себя необычно – совсем не так, как он привык. В воздухе за окном послышался мрачный гул, которого он не мог слышать за толстыми стеклами витрины, и только через минуту понял, что это его воображение дорисовывает дополнительные детали к той картинке, которую он видел: лазурное небо с белыми, совсем летними облаками над морем и тонкий след от самолета, прочертивший небо от края до края. Вокруг уже бледно мерцали призраки – и опять они были застывшие и неподвижные.

Через какое-то время Лунин понял, что он наконец-то принял решение. Надо было действовать, и все силы направить при этом не на творчество, а на исследование своей психики, с которой явно было что-то не то. Какое-то тяжелое, глубоко запрятанное воспоминание терзало, и его никак не удавалось извлечь из памяти. В прошлом был мутный провал, причем даже нельзя сказать, к какому именно жизненному периоду он относился. Надо было разобраться с этим, и тогда уже с легкой душой обращаться к литературному творчеству. По его расчетам, на это должна была уйти примерно неделя.

Расплатившись за пиво, он прошелся еще по пляжу. Уже темнело. Вдали виднелись красные огоньки следующего поселка на берегу. Становилось холодно, с моря начинал дуть ветер. Лунин поежился и направился домой.

Дни проходили за днями, и очень быстро Лунин привык к своему новому существованию. Вести из внешнего мира его больше не беспокоили. Старательно огибая город в своих прогулках, выбирая самые безлюдные места, он скоро добился того эффекта, которого и хотел, – полного уединения. При этом мир оставался с ним – в виде песчаных холмов, прозрачного синего или тяжело нависшего серого неба в просветах между соснами, шума волн, соленого ветра с моря и воспоминаний.

Пачка бумаги по-прежнему лежала в столе нетронутой, и Лунин старался о ней не вспоминать – это выглядело скорее как неприятное напоминание. Но надо было четко следовать плану действий, раз уж он выработан, и не отступать от своего решения. В конце концов, повторял он себе, психопрактика тоже могла оказаться полезной, и не стоило начинать писать, пока не удалось бы прийти к полному внутреннему перерождению – или, скорее, даже возрождению.

В ожидании этого момента он много гулял, часами просиживал в кафе, за пивом или кофе, наслаждался интерьерами, старинными картами, развешанными на стенах, зеркалами, неожиданно отражавшими его в коридорах, в которых он еще не был, и музыкой, звучащей в залах. Отрывочные медитации, какие у него бывали и раньше, через несколько дней слились в одну, и Лунин не выходил из этого состояния даже ночью. Перед сном он старался открыть сознание, чтобы этот миг перед засыпанием привел к каким-то тяжелым снам, или лучше кошмарам.

Чем дальше он уходил в эту неизвестную страну, тем более темным и непонятным там все казалось. Пространство внутри было пустым и безжизненным, как каменистая горная местность, и вместе с тем в нем чувствовалось чье-то присутствие. К литературе, однако, это не подвигало: отчетливо был виден вход, но не выход.

Иногда, очнувшись от медитации, он понимал, что этот смелый эксперимент нисколько не продвинул его пока к тому, к чему он стремился, – к живому раскрепощению сознания и воображения. Скорее его ум становился все более скованным, как будто вся эта тяжесть, вериги, висевшие на каждой мысли, делались еще более ощутимыми. Но Лунин не унывал – если раньше не получалось по-другому, сейчас надо было попробовать так.

Временами до него доходило все же кое-что из внешнего мира. В городе явно что-то происходило. Иногда оттуда доносились барабанный бой и выкрики, – видимо, это была подготовка к предстоящему празднеству. Один раз он даже заметил марширующую колонну на самом краю города. Ум Лунина был как раз поражен некой невиданной ранее тяжелой химерой, проступавшей из сознания щупальце за щупальцем, как гигантский осьминог, и пятнистый камуфляж, в который были одеты солдаты, превратился в пятна на его шкуре, и как-то все это слилось в одно. Лица у солдат были радостные – похоже, происходящее им нравилось.