Чтение онлайн

 — Ты задним умом крепок, — поморщился Груздев. — К своим, никак не выберемся, а ты — черт... То болото, то овраги, то фрицев невпроворот. Кружим, кружим, как волчки, без передыху, и все на одном месте.

На голенищах, брюках, полах кожанок засохла зеленая болотная слизь. Подошвы отвалились, держатся на веревочках, пальцы ног высунулись. Сюда бы кирзачи, аль таежные ичиги, а не форсистые фрицевские сапоги... В болото по дурости влезли. Хотели скорехонька перебраться через гнилую топь, что дорогу на восток перегородила, да не тут-то было. Попался отвратительный зыбун с высокими обманчивыми кочками, осклизлыми бочагами, протоками, затянутыми студенистой ржавью, со множеством коварных глазников, прикрытых прелою осокой. Сергей вырезал длинные палки, но и они вязли в гнили, а рядом бурными фонтанами вырывался вонючий газ из глубины. Костя оступился, так еле выкарабкался, не за что было ухватиться: все хлюпает, колышется, никакой опоры. Еле выбрались и дали зарок без крайней нужды в болота больше не соваться.

 - Сережа, у меня ноги совсем сомлели, — через силу признался

Лисовский, — совершенно обессилел. Мяса бы кусок...

 — Мяса?! С нашим оружием только на фрицев охотиться, а не на дичь.,. Потерпи маненько, авось, чё под руку подвернется.

Отодвинул ногой папоротничий лист и увидел белый гриб, плотный, крепкий. Нагнулся, а над головой сердитое цоканье раздалось. Глянул — примостилась на ветке белка и пушистым рыжим хвостом кренделя выписывает. Сергей улыбнулся, поняв зверющкину обиду. Облюбовала гриб, а люди помешали его сорвать и повесить сушить.

 — Беги, баламутка, — ласково посоветовал он, — а то и сама на жаренину угодишь... Двинули, Костя. Под лежачий камень и вода не подтекает...

Еле плетутся они и от усталости и безразличия не замечают красот осеннего леса — зеленого, опалового, оранжевого, фиолетового. Сеть-паутинка провисла от капельки росы, зонтики купырей осыпают сапоги дождем семян, зацепилось за жесткую метелку папоротника перышко тетерева, оброненное при суматошном взлете, вдавливаются в землю еловые шишки с запекшейся смолкой.

Вышли к небольшому озерку и наткнулись на старые окопы с ходами сообщений. Видать, под защитой леса держали здесь оборону русские солдаты в прошлую войну. Края окопов давным-давно осыпались, густо поросли малинником и ежевичником, на оползнях муравьи воздвигли конусообразные пирамиды. Костя как шагал, так и опустился, не найдя сил для выбора удобного места. Сергей сочувственно посмотрел на него, вздохнул и по привычке раздвинул пожелтевшие листья. Под ними заметил жаринку — спелую-спелую ягоду. Бережно снял и протянул другу:

 — Попробуй, оскомины не набьешь.

 — Я что, ребенок, — заартачился тот, но глянул в Сережкины глаза и взял. — Спасибо!.. А вкусно. Я такой еще не едал.

 — Полежи, отдохни, — скинул с себя Груздев кожанку и вместе с портфелем, где они хранили трофейные документы, положил Косте под голову, — а я рябинник неподалеку засек. Сбегаю туда. Авось, и выгорит.

Рябины приметны издалека. Сергей осторожно подбирался к деревьям, чтобы не спугнуть дичь, если она лакомится ягодами. Подкрался и вздрогнул от резких взмахов дроздиных крыльев, отрывистых птичьих криков. Вытер пот с лица: «Шибко пужлив стал, коль сразу взмок».

Залег под раскидистым деревом, завязал на макушке наушники танкистского шлема, чтобы не мешали вслушиваться в лесные голоса и шумы. Пригнул нижнюю ветку и губами отрывал сочные ягоды, горько-сладкие, ароматно-терпкие. Глотал почти не разжеванными. Четвертый день как кончились припасы, а на грибах и ягодах долго не протянешь.

Костя совсем выдохся, аж глаза потухли, будто пеплом подернулись. И рана его донимает, да загноилась вдобавок. Не получится с дичью, придется рыбу в озерке гранатой глушить. Шуму много, да куда денешься? Тихо, даже самолетов не слышно, будто и не идет война неподалеку.

Сколько они с Костей уже пурхаются, а на «кукурузнике» часа за полтора добрались бы до своих. Зенитный огонь — детская забава по сравнению с тем, что им пришлось пережить. Из леса никак не выбраться, враги кругом. Третьего дня через шоссейку проскакивали, сколько в канаве пролежали, пока между машинами просвет выдался. И то, перебегая, на мотоциклиста напоролись. Вынесло фрица на его же голову. Встал Сергей, как врытый, посреди дороги, и пока гитлеровец соображал, что к чему, срезал его из автомата. И трофеями не разжились, бронетранспортер помешал. Бежали под пулеметными очередями. Будто литовкой прошелся крупнокалиберный пулемет по деревьям, прорубая просеки в лесу. А в деревни и хутора соваться и вовсе нет смысла. В них битком набито фашистов...

Прошумели птичьи крылья, лицо обдало ветерком. Косач, другой опустились на дерево. Повертели головками, приглядываясь, и к рябиновым гроздьям. Осмотрелись, выбрали ягоды посочнее да покрупнее и принялись клевать. Лежа стрелять неудобно. Хоть бы сучок под локтем не хрустнул. Затаив дыхание, парень приподнял автомат, попытался прицелиться, но ствол запрыгал в руках. Успокоиться надо, с силами собраться. Зажмурился, расслабился, и цветные сдвоенные круги поплыли перед глазами. Отдохнул, установил вдыхание и, когда тетерева сошлись на одной линии, нажал гашетку. Хлесткие выстрелы вдребезги разнесли хрупкую лесную тишину. Сорвалась с дуба сорока и, испуганно стрекоча, понесла паническую весть о смертельной опасности. Стайкой посыпались с дерева бурые комочки — зяблики: «Чив-чив, чири-чири...»

 — Принимай охотницкую добычу! — хвастливо бросил Сергей к Костиным ногам косачей с туго-синим пером и прилипшими рябиновыми листьями.

Ручьем углубились в лес, и тут к ним привязалась сойка. Перелетает с ветки на ветку, с куста на куст, и кричит, кричит истошно. Сергей и шишками в нее кидал, и из автомата целил, и по-разбойничьи, два пальца калачиком в рот, свистел, а рыжеватая птица с яркими голубыми перышками на крыльях не отстает.

 — Чего она прицепилась? — удивился Костя. — Людей не видела?

 — Беду накликает, варначка, — помрачнел Груздев. — Знать бы, где она нас ожидает?

 — Ох ты и суеверный, Сережка. А еще таежник!

 — Потому и верю в приметы. Однако поживем — увидим. Сперва облюбовали место под огромным развесистым дубом, но Сергей свернул в сторону и в чащобе заметил серую обветшалую избушку. Дверь крест-накрест досками забита, крохотные оконца какой-то мутной пленкой затянуты. Груздев оставил Костю в кустах, а сам, по-кошачьи ступая, обошел одряхлевшее строеньице, взобрался на мшистую крышу и, спустившись, по-синичьи свистнул.

 — То ли дар божий, — поделился с Костей своими сомнениями, — то ли анчутка свинью нам подложил.

 — Что с тобой, Сережка? — вытаращился Лисовский. — Радовался бы, что ночь под крышей проведем, а ты, как ворон, всякие неприятности накаркиваешь.

 — Не влипнуть бы нам, как мизгирю в тенета, в беду под этой крышей!

Отодрал доски, настежь распахнул дверь и шагнул в избушку. От затхлого, застоявшегося воздуха взахлеб, до слез, расчихался. Долго мотал головой, потом протер мокрые глаза и осмотрелся. Железная печка с выведенной к потолку жестяной трубой с двумя коленами, широкие нары из нетесаных досок, изрезанный ножом хлипкий столик, толстые чурбаки вместо табуреток, в углу сложены покрытые паутиной мелко поколотые поленца.