Чтение онлайн

Из леса на дорогу поползли ленивые тени, и Сергею пришлось напрягать глаза, чтобы не врезаться в дерево или не свалиться под откос. Откуда-то появились выбоины, ухабы, машину в такт им подбрасывало, автомат больно бил по коленям. Груздев передал его лейтенанту, а сам включил фары, сквозь узкие щели которых пробивались направленные полоски света. Костя настороженно косился на посверкивающую серебром лесную чащу, опасаясь подступающей к дороге ночи. Чужая страна, чужое небо с проклюнувшимся Млечным путем. А Груздев вполголоса пел:

— Имел бы я златые горы

И реки, полные вина,

Все отдал бы-за ласки, взоры,

Чтоб ты владела мной одна...

С невольной грустью Костя подумал, что к концу идет шестое ноября. В части включили радиоприемник и слушают товарища Сталина о двадцать седьмой годовщине Великого Октября. После начнется праздничный ужин и, если не предвидится полетов, летчики получат фронтовые сто граммов. Кто поухватистей, тот и больше хлебнет. Заведут старенький патефон, и заигранные пластинки выдадут «Брызги шампанского», «Цыгана», «Утомленное солнце». Девчат мало, они нарасхват, парни танцуют с парнями. Смеются, веселятся, а у каждого в глазах грустинка. Помнится дом, школа, родные и близкие, любимая или знакомая девушка...

 — Чё замечтался, земляк? Потолкуй со мной, а то глаза слипаются, хоть распорки ставь.

 — У нас сейчас праздничный вечер, доклад Сталина слушают.

 — И правда! — спохватился Сергей. — Как я запамятовал? Сидят, поди, чаи гоняют, водчонкой балуются, а вкруг свои хлопцы. Красотища!.. Чуток переборщишь с наркомовской нормой — до постели доведут...

Костя рассмеялся. Умеет Сережка как-то по-своему любой разговор повернуть.

 — Чё ржешь?! Правду толкую... Кто седня с Клавочкой хороводится? Не помнишь? Рыженькая, на раздаче в столовке. Ласковая девка. Про звезды толкует, про небо, стихов уйму зазубрила, шпарит, аж от зубов отскакивают. Рязанская!.. В Рязани, грит, пироги с глазами, их ядят, а - они глядят... Эх, пройтись бы с ней под локоток! И стихи бы стерпел.

 — Стихов не любишь?

 — А чё их любить-то?! Баловство одно. Ты бы наши песни послушал! Ох и поют старики, аж слеза прошибает. Дед Басловяк мастак на песни. Затянет, а батя подголоском. Жалобные поют. «Умер бедняга в больнице военной»... «Уж ты сад, ты мой сад»... Отец не выдюжит, слезы с усов смахивает... Ноне-то не до песен, разве самогонкой где разживутся. Хлеб, поди, молотят да сдают. А может, в тайгу подался, свежатинки к празднику припасти...

 — Через год война кончится, вместе отпразднуем.

 — Чё толкуешь?! У фрицев кишка потоньшала, раньше лопнет. До лета не дотянут, духу не хватит. Второй фронт помаленьку жмет, наши напролом прут…

 — Немецкое радио сообщает, что на западном фронте отмечаются поиски разведчиков, пять солдат убито, двадцать ранено. В Голландии наступление союзников выдохлось...

 — Вояки-и! Ребята трепались, што, если пива не подвезут, англичане в бой не идут... А-а, черт с ними! Одни управимся, не впервой... Слышишь, мотор чихает, горючее на исходе... Вон што-то белеет, глянь, авось, деревня!

Костя вышел из машины, фонариком осветил на столбике дощечку. Вернулся и сообщил:

 — Частная дорога, проезд запрещен.

 - Чё, чё?!

 — Частная дорога. Принадлежит барону, и без разрешения хозяина по ней нельзя ездить.

 — Ах ты, сволочь! — искренне разозлился Груздев.— Покалеченные офицеры возвращаются с фронта, им негде передохнуть, а он — частная дорога... Сволочная буржуазия! Ты на него по-эсэсовски рявкни, сразу хвост подожмет. Они черномундирников уважают и боятся.

Белостенный особняк, как в сказке, неожиданно возник среди деревьев. Свет фар зайчиками раздробился в темных окнах, выхватил из ночи легкую вязь металлических кружев ограды, невысокие затейливые воротца. Сергей свирепо нажал на клаксон. Высокий квакающий звук гудка спугнул с дерева темного филина, и птица панически заметалась перед машиной. Вскоре появился жирный мужчина в куртке, высоких сапогах и шляпе с пером. Щурясь, он встал у чугунной решетки, пытаясь разглядеть пассажиров «оппеля».

 — Добрый вечер! — вышел Костя из машины. — Мы нуждаемся в ночлеге, бензине и ужине.

 — Гостиница в трех километрах, — нелюбезно отозвался немец.— Господин барон...

 — Побеспокойтесь о себе, а не о господине бароне, — холодно и властно оборвал его Лисовский. — Куда поставить машину?

 — Но...

 — Я не намерен повторять.

Немец будто надломился. Суетливо опустил рычаг механизма, и створки ворот бесшумно разошлись. Потом рысцой поспешил к скрытым в глубине парка добротным постройкам. Сергей следом вел машину и поставил ее под навес. Пока немец закрывал ворота, напомнил Косте: - Требуй бензин, надо заправиться. Мало ли чё случатся! При свете фар немец разглядел серебристые змейки в петлицах и без сопротивления, хоть и неохотно, принес две канистры бензина. Сергей заправил бак, тщательно осмотрел «оппель», на ключ закрыл дверцы кабины.

Парни шли за своим провожатым, но походке и поведению которого угадывалось, что он еще не определил собственного отношения к незваным гостям и колеблется, не зная, какой прием им оказать. Костя решил действовать нагло и нахраписто.

 — Приказы выполняются беспрекословно, — жестко сказал он. — Умничать и рассуждать — не вашего ума дело.

 — Яволь, яволь! — покорно согласился тот и перешел на семенящую походку. — Господин барон в Дании, а я управляющий...

Сергей одобрительно наблюдал, как Лисовский ледяным голосом отчитывает немца, а тот на глазах съеживается и мельчится. Поднялись по ступенькам, управляющий сорвал шляпу и, распахнув дверь, поклонился. В холле паркетный пол, зеркала, портреты, статуи. Плащи немец помог снять, покосившись на Сережкин автомат. Хотел взять портфель у Кости, но тот его отстранил. Парню не понравилась грубая и порочная физиономия управляющего. У него вызвали отвращение красные отвисшие щеки, сивая неряшливая челка, покатый морщинистый лобик, тройной подбородок и рысьи бегающие глазки. При всем внешнем несходстве управляющий чем-то напоминал ему штандартенфюрера Бломерта.

Парней немец оставил в гостиной на втором этаже, а сам исчез, чтобы распорядиться насчет ужина. Сергей повесил автомат на спинку стула и оглядел комнату. Шелковые обои в мелкие цветочки, старинная, грушевого дерева, мебель. За стеклом хрусталь и тонкий фарфор. Старинной работы ковры и гобелены.

А Костя сразу ринулся к роялю. Порылся в нотах, наткнулся на «Лунную сонату», торопливо поднял крышку и прошелся пальцами по клавишам. Сергей удивленно оглянулся и изумленно вытаращился на лейтенанта. Тот ни разу не проговорился, что умеет играть...

Подняв глаза, Костя увидел замершего посреди гостиной управляющего, а в дверях девушку с подносом.

 — Ужин подан, господа офицеры!

Костя неохотно оторвался от рояля и пересел за стол. Напротив устроился Сергей. Девушка в накрахмаленном передничке, с подобранными на затылке в узел волосами, испуганными, как у затравленного зверька, глазами, сняла с подноса изящные голубые тарелочки с едой; и парни разочарованно переглянулись. Тут и одному на зубок не хватит, а они за день изрядно проголодались, на скорую руку перекусив в придорожной бирхалле. Костю горничная оглядела со странным любопытством, а широкоплечего Сергея, скорчившего недовольную гримасу, с откровенной неприязнью. Сделала книксен и, повинуясь рысьему взгляду управляющего, бесшумно удалилась.