Чтение онлайн

– Че-че про Россию? – насторожился Гаврюшкин.

– Кстати, у нас тут еще одна знакомая, – продолжал Норов, не отвечая ему.

– Месье приехал не один? – догадалась Лиз, бросая взгляд на постельные принадлежности, разложенные на диване.

– Русские любят компании, – уклончиво заметил Норов. – Сейчас я вас познакомлю. Ляля, ты где? – позвал он.

В свои европейские путешествия Норов пытался брать девушек, но архитектура, живопись и музыка их волновали меньше, чем модные бутики и обеды в «звездных» ресторанах, и он отказался от их компании. Он приглашал с собой и Дорошенко, но тот, в прошлом заядлый театрал, уклонялся, несмотря на всю свою услужливость. Пыжик как раз предпочитал морские курорты, снимал дорогие виллы в Ницце или Италии и отдыхал там со своей глупой невежественной женой, для которой, по мнению Норова, и Египта-то хватило бы за глаза.

Европа пробудила в Норове еще одну страсть: к красивой одежде. Тряпки надолго стали его слабостью. В нем с детства нарастал протест против замызганной, неухоженной, грязной и тусклой советской провинциальной жизни. Одеваясь элегантно, он будто разрывал свою связь с ней, переставал быть обитателем болота.

Он привозил из Европы вороха одежды. В лучших бутиках Парижа, Рима и Лондона его узнавали в лицо, и однажды директор очень известного торгового дома, специализирующегося на элитной мужской одежде, предложил ему заказывать вещи по индивидуальной мерке, напрямую. Норов согласился и вскоре горько об этом пожалел.

Итальянские дизайнеры дважды в год стали доставлять ему в Саратов коллекции, состоявшие из десятков летних и зимних костюмов, рубашек, брюк, плащей, пальто, джемперов, даже носков и белья. Стоила каждая коллекция не меньше полутора сотен тысяч долларов. Но дело было не только в дороговизне, но и в том, что его безупречные костюмы смотрелись в саратовском захолустье неуместно, как нарядная новогодняя елка на летнем замусоренном волжском пляже. К тому же вещей было так много, что Норов даже не успевал их надеть хотя бы по разу, – появлялись новые. Он не раз давал себе слово отказаться от этой комедии, в которую ввязался по глупому тщеславию, но итальянцы были так обходительны и любезны, так старались угодить, так тонко хвалили его изысканный вкус, что он вновь и вновь откладывал разрыв. Злясь на себя, он с грустью наблюдал, как они, отправляясь в аэропорт, радостно набивают карманы пачками долларов, – как и все европейцы, они предпочитали наличные.

Его огромный, почти ненадеванный гардероб теперь пылился в подвале его саратовского дома, куда он никогда не спускался. Ни костюмов, ни меховых пальто, ни плащей из змеиной кожи он давно уже не носил, а подарить их было некому; все вещи были сшиты точно по его фигуре, он же при маленьком росте был хорошо сложен: широк в плечах и груди, узок в талии и бедрах. Выбросить все это барахло за ненадобностью было бы варварством, – некоторые вещи были подлинными произведениями искусства. И он хранил этот музей одежды как напоминание о прежнем расточительстве и суетности, – неприятное, но полезное.

Пашенька, сын Норова и Ланы, подрастал, но отношения между ним и отцом теплее не становились. Лана еще раз вышла замуж, за бизнесмена из Новосибирска и, бросив свой театр, уехала жить к новому мужу. Бизнесмен прежде был женат, причем дважды, у него имелись дети от обоих браков, сын и дочь, которых он не отдал женам, и которые проживали с ним. Лана забрала с собой старшего сына, Никиту, а Пашеньку оставила на попечении родителей.

Пашенька был светлоглаз, темнорус и в детстве очень красив. Он отличался природной смышленостью и превосходной памятью, но был слишком непоседлив и нетерпелив. Норовской любви к книгам он не унаследовал. Читать он научился рано, ему еще не было и четырех, но к шести годам чтение разлюбил и совсем забросил. Он был очень непоседлив, ничто его не интересовало и не могло занять надолго; сосредоточиться на чем-то одном хотя бы пять минут было выше его сил.

Пашенька ходил в частный детский сад и, знакомясь с другими детьми, выбирал в друзья тех, кто был слабее него, кем он мог командовать. Лет с шести он уже пристрастился к компьютерным играм и проводил за ними часы. Норову это не нравилось, он пытался ограничивать сына, но бабушка с дедушкой заступались за внука и объясняли Норову, что теперь «все дети так».

Бабушку и дедушку Пашенька не слушался, собственно, он никого не слушался, кроме Норова, которого скорее побаивался, чем любил. Норов, в свою очередь, старался подружиться с мальчиком, но у него не получалось. Пашенька был равнодушен к искусству, спортом занимался лишь из-под палки и избегал всего, что требовало усилий. Норов не знал, чем увлечь сына, как привить ему полезные навыки. Обеспокоенная бабушка даже показывала Пашеньку врачам, и те нашли у мальчика «гиперактивность», считавшуюся особенностью развития современных детей. Этим специалисты объясняли Пашенькину неусидчивость. Но Норов в новомодные диагнозы не верил; в глубине души он полагал, что сын просто слишком избалован и капризен.

Норов купил им просторную «трешку» в центре города, с хорошим ремонтом, предоставил машину с водителем и ежемесячно отправлял солидные суммы. От их прежнего недоброжелательства не осталось и следа, теперь они вели себя с ним чрезвычайно предупредительно.

Приезжал он к ним раз неделю, ссылаясь на дела, и они понимающе кивали. Но настоящая причина заключалась в том, что ему трудно давалось общение с мальчиком. Душевного родства, искренности и непосредственности между ними не существовало. Отправляясь к сыну, Норов, заранее настраивался и придумывал, куда с ним поехать, о чем говорить, во что играть. Пашенька тоже в его обществе чувствовал себя скованно и, похоже, по нему не скучал.

Когда пришло время отдавать Пашеньку в школу, Норов выбрал английскую гимназию, которую заканчивал сам. Там была все та же директриса, постаревшая, еще больше отяжелевшая, но отнюдь не утратившая деловой хватки.

Норова и его сестру она отлично помнила, чем он занимался теперь, знала, держалась с ним доброжелательно и уважительно. Обсудив возможность добровольного взноса на ремонт школы десяти тысяч долларов и последующих небольших инвестиций в объеме двух-трех тысяч в год, она приняла Пашеньку под свое крыло и пообещала лично следить за его успехами.

Ляля выплыла из кухни со своей прежней светской улыбкой, о которой Норов уже успел забыть, и чашкой кофе в руке. Норов представил их с Лиз друг другу.

– Мы виделись на дне рождения Мелиссы, – вспомнила Лиз. – Ведь это вы покупали Паниссо у бедного месье Камарка, не так ли? Очень красивое шато и расположено замечательно. Ваш друг тоже здесь?

Улыбка сошла с лица Ляли.

– Нет, он уже уехал, – состроив гримасу, ответила она на своем ужасном французском.

– Такое несчастье, что месье Камарка убили!

Ляля погрустнела и молча кивнула. Лиз заметила перемену в ее лице, но истолковала ее по-своему.

– Теперь, наверное, ваша покупка отложится? – сочувственно продолжала она. – Бедную Клотильду тоже убили, вы слышали? Такая красивая женщина! Настоящее зверство! Ее родители в отчаянии, особенно Ришар, ее отец. Она была их единственной дочерью. Даниэль все время плачет, всем так его жаль! Но особенно жалко Мелиссу. Такое горе для девочки! Ей только-только исполнилось девять лет! Все вокруг потрясены этими преступлениями! Подобного у нас еще не было!

Она разволновалась.

– Это все иммигранты! – с неприязнью отозвалась Ляля. – Вы, французы, слишком добрые. Пускаете к себе, кого попало, а потом удивляетесь, что у вас преступность растет да теракты на улицах!

– Вы считаете, что это был теракт? – удивилась Лиз.

– Нет, конечно, но убил наверняка кто-то из них!

– Я че-то не пойму, это кто? – негромко обратился Гаврюшкин к жене, указывая глазами на Лиз. – Домработница?

– Домовладелица.

– Домовладелица? – переспросил он. – Прям хозяйка дома? А зачем она тогда тут убирает? Прислать что ль некого?