Чтение онлайн

– Можно! – убежденно воскликнула бабушка. – Когда других средств не остается, то можно! Тебе – нельзя, ты – не отец, а Павел Александрович – отец! Он имеет право! Павел Александрович! Я сама против физических наказаний, но есть же исключения… особые случаи,.. – голос ее прервался, она задыхалась от волнения.

Норов смотрел на нее и ничего не отвечал. Она закрыла лицо пухлыми руками и расплакалась.

– Я не знаю, что делать! – всхлипывала она. – У меня нет сил! Я чувствую себя беспомощной старухой…

Дедушка обнял ее и прижал к себе.

– Ну будет, будет, – приговаривал он, гладя ее по седой голове. – Ну что ты в самом деле…

Норов поспешно вышел из квартиры в подъезд, где его на этаже ждала рослая охрана. Возможно, все они были правы: и бабушка, и отец Николай, – но бить Пашеньку он не мог. Рука у него не поднималась.

Жандармский джип припарковался поближе к дому, из него сначала бойко выпрыгнул чернявый водитель, затем неспешно вылез толстый важный большой Лансак в фуражке и золотых круглых очках. Сегодня с ними был еще долговязый белобрысый худой жандарм в форме.

– Я сваливаю! – поспешно объявила Ляля, кидаясь к лестнице. – Только ментов мне не хватало! Ань, я у тебя посижу!

И, прыгая через ступеньки, она исчезла в спальне Анны. Лиз проводила ее изумленным взглядом.

– Все равно Лиз тебя видела! – попыталась урезонить Лялю Анна.

– Паш, скажи, чтоб она меня не сдавала! – крикнула уже из-за двери Ляля.

Через мгновенье она высунулась вновь.

– Тут, кстати, интернет есть?

– Есть, – отозвался Норов. – Только Лиз мне не подчиняется!

– Ты ей деньги платишь! – парировала Ляля и вновь закрыла дверь.

Видя реакцию Ляли, Гаврюшкин тоже заволновался.

– Зачем они сюда приперлись, Нор? Че им надо? – беспокойно спрашивал он. – Нор, ты не говори им, кто я! Мне нельзя светиться! Никто на работе не знает, что я тут.

– А ты залезь на дерево и каркай, – посоветовал Норов. – Вдруг жандармы примут тебя за большую беременную ворону?

Неожиданный визит был неприятен ему самому; ничего хорошего он не сулил.

После переезда Дорошенко в новый дом Норов взял привычку наведываться к нему в гости по выходным. Сережиной жене он что-нибудь дарил из запасов, хранившихся на такой случай в багажнике машины, а ребенку привозил сладости или игрушки. Пользуясь тем, что дружеский визит начальника воспринимается подчиненными как знак особого отличия, он о своих визитах заранее не предупреждал, – звонил уже с дороги. Ему всегда были рады, во всяком случае, делали вид.

Норов приезжал то один, то в компании своих случайных подружек, одной или двух, – в зависимости от того, сколько их оказывалось под рукой. Привозить в семейный дом дам такого пошиба было, конечно, не особенно прилично, но Норов по-свойски не стеснялся ни Сережи, ни его жены.

Однажды в конце лета Норов застал у Дорошенко симпатичную семейную пару; оба были молоды, стройны, спортивны, – такие не часто встречаются в провинции, где толстеют и опускаются рано. Муж, высокий, темноволосый, с задумчивыми карими глазами и приятным баритоном, был немногословен, серьезен и внимателен к жене – голубоглазой блондинке, тоже высокой, которая, в отличие от него, легко и задорно смеялась. Звали их одинаково, Олег и Ольга, и совпадение имен подчеркивало их сходство.

Приехали они на скромных отечественных «Жигулях», оставленных у ворот дома, снаружи. Машина была чисто вымытой, без вмятин и царапин, – за ней следили. С собой они привезли девочку, лет 12, темноволосую и темноглазую, еще нескладную и застенчивую, похожую на Олега. Ее тоже звали Ольга.

Женщины готовили на кухне обед, а мужчины жарили во дворе шашлык; Дорошенко считался по этой части большим специалистом. Олег умело, со знанием дела помогал ему, а младшая Ольга под руководством матери накрывала на стол. Норов присоединился к мужчинам. В ходе необязательного разговора выяснилось, что у Олега и Ольги есть еще сын, 16-ти лет, который остался дома.

– Сколько вам лет? – удивился Норов.

– Мне – 38, Ольга – на год старше.

– Вы оба выглядите гораздо моложе!

– Спасибо, передам Оле, она будет рада. Женщины всегда переживают по поводу возраста и внешности.

– Все переживают, – заметил Дорошенко, помахивая картонкой над потрескивающим шашлыком и морщась от дыма.

– Ты тоже? – спросил Норов.

– Конечно! Хочу всегда выглядеть молодым и красивым.

– Зачем?

– Чтоб девочкам нравиться!

– А как же твои семейные ценности?

– Одно другому не помеха, – Дорошенко хмыкнул.

Норов заметил легкое неодобрение, мелькнувшее в лице Олега, – тот, похоже, был из правильных, на сторону не гулял.

Во время общего обеда шашлык запивали красным вином, недорогим и не очень хорошим, видимо, покупая его, жена Дорошенко, по привычке экономила. Олег и Ольга вино хвалили, они явно не были избалованы. Жена Дорошенко, гордясь достатком, объясняла Ольге, как устроен дом, и Ольга искренне восхищалась его удобством. Ей все здесь нравилось: размеры, сад, старый клен возле террасы. Своего желания переехать из квартиры в собственный дом она не скрывала, но зависти не проявляла. Сережа, в свою очередь, держался с Олегом несколько покровительственно и именовал его Олежкой.

Сережа расспрашивал Олега о работе. Тот был главным инженером на машиностроительном заводе, который при советской власти считался флагманом отрасли. В новые времена, в условиях развала промышленности, завод утратил свое значение, его продали за гроши олигарху, который обитал в столице, много времени проводил в Штатах, а в Саратове почти не показывался. Его представители растаскивали завод по кускам, распродавая, в первую очередь, принадлежавшую предприятию недвижимость. Помешать этому Олег не мог. Он говорил об этом сдержанно, с горькой иронией, но было заметно, что гибель предприятия, которое он считал родным, была для него болезненной темой.

Речь зашла о политике, в ту эпоху в России все разговоры неизбежно сводились к политике. Олег оживился, и они с Норовым слегка заспорили. Дорошенко, воспользовавшись моментом, попросил разрешения включить телевизор, там шел футбол. За несколько последних лет Сережа успел побывать и гражданином мира, и демократом-рыночником, и консерватором-государственником, и русским националистом, и украинским националистом, и либералом-западником. Сейчас к политике он относился утилитарно, – он на ней зарабатывал.