Чтение онлайн

Когда мы с Юркой влетели на лестничную площадку и она махнула рукой на дверь Татьяны Антоновны, мне и в голову не могло прийти ничего подобного. Я просто вошла в коридор, с удивлением разглядывая царящий там бардак, и прошла дальше в комнату. Татьяна Антоновна лежала на старинном кожаном диване, и первой мне бросилась в глаза напряженность ее позы. Я подошла ближе. Старушка была в ночной сорочке, а на левой ноге — домашняя тапочка. Это меня и удивило, я не могла представить, чтобы Татьяна Антоновна лежала на диване в тапочках.

— Татьяна Антоновна, — тихо позвала я, — вам плохо? Татьяна....

Я наклонилась и вдруг увидела, что глаза ее открыты. Рот застыл в напряженной гримасе, реденькие седые волосы разметались по багровому отекшему лицу... Последнее, что я успела увидеть, — забрызганный бурыми пятнами белоснежный воротничок... Я потекла вниз на растаявших ногах, и перед глазами все расплылось дрожащей мутью.

— Светка! — Юркин голос не дал мне грохнуться в обморок, я оглянулась и уцепилась за его плечо. — Что?

Ему хватило одного мгновения, чтобы понять, что произошло. Подобное он видел гораздо чаще моего, поскольку служил в шестнадцатом отделе МУРа, но в это мгновение голос у него дрогнул.

— Татьяна Антоновна? — то ли спросил, то ли позвал, потом схватил меня за плечи и толкнул к дверям. — Иди, звони... Забери Тайку — и марш на твою кухню!

На негнущихся ногах я добралась до коридора. По лестнице уже поднимались недоуменно перешептывающиеся соседи. Краснощекая Верка-парикмахерша с четвертого этажа пугливо глянула мне в лицо и быстро перекрестилась:

— Матерь божья!

Часы на моей кухне показывали половину одиннадцатого, когда старший следователь Удальцов поднялся, поблагодарил нас с Мегрэныо неизвестно за что и удалился. Юрка вышел вслед за ним, и я услышала, как они шепчутся в коридоре.

Мегрэнь сжала виски руками и, раскачиваясь взад-вперед, прошептала:

— Светка, неужели все это взаправду?

Я вздохнула:

— Не зря мне сегодня кошмар приснился.

Хлопнула входная дверь, вернулся Юрка.

— Что теперь будет? — спросила Мегрэнь, и губы ее скривила жалобная гримаса.

— Что и всегда, — развел руками Юрка, — следствие... Хотя тут...

Он многозначительно пожал плечами, давая понять, что подобные преступления раскрываются далеко не всегда.

— А когда... ее? — нервно клацнув зубами, спросила я.

— Точно сейчас нельзя сказать... Около суток.

— Ножом?

— Нет, задушена.

— А откуда кровь?

— Мочки порвали. Видимо, серьги выдернули...

— Серьги? — изумилась я. — Да они у нее простенькие были...

— Не скажи, — вдруг встряла Мегрэнь, — как раз наоборот. Мы один раз с ней болтали, разговор о камнях зашел. Она свою сережку сняла и говорит: «Видишь, камешек какой невзрачный? Это потому, что ты не разбираешься. Да я их специально и не чищу, чтобы зря глаз не мозолить...» Это, говорит, алмаз. А работа старинная, теперь такие не в моде... Вот так...

— Мне и в голову не приходило, — призналась я. — Выходит, ее могли из-за сережек убить?

Юрка хмыкнул:

— Не исключено, раз так... Если, конечно, нашелся человек, который в этом разбирается...

Я вытащила из бара бутылку конька.

— Просто так все равно не уснуть... Помянем Татьяну Антоновну...

Ближе к полуночи Юрка встал и потянул Мегрэнь за руку:

— Пойдем, поздно уже...

— Юрка, — встревожилась та, — ты ведь у меня останешься? Я одна не могу...

— Останусь, останусь, — недовольно забубнил Юрка, подталкивая осоловевшую от выпитого коньяка сестренку. — А ты как, не боишься?

Он оглянулся, и я замотала головой:

— Нет, я в порядке. Спокойной ночи...

По большому счету, я Юрке соврала. Но сидеть на кухне уже не было сил, ныла спина, и я почти обрадовалась, когда за семейкой Лапкиных захлопнулась дверь. Хотя, казалось бы, после такого безумного дня уснуть может только самый бесчувственный человек. Но глаза упорно слипались, и я поплелась в комнату.

— Может, это просто кошмарный сон? — Проходя мимо, я с надеждой глянула в большое овальное зеркало, висевшее в коридоре.

Зеркало явило взору покрасневшие веки и мешки под глазами, я вздохнула и покачала головой. Одно верно — все это настоящий кошмар.

Я рухнула в кровать как подкошенная. Ноги и руки налились свинцом, и сон навалился, словно большой лохматый медведь, нещадно давя и не принося желанного отдыха. Подушка жгла лицо, одеяло обвивало ноги, я вскакивала, крича, и валилась снова, скуля от жалости к себе самой. Ближе к утру немного полегчало. Но вот ледяные тиски снова стиснули затылок, и, застонав, я попыталась поднять голов>у... Однако тело не хотело слушаться. Кошмар продолжался. Устав от бесплодной борьбы, я подумала: «Я должна проснуться... я обязательно должна проснуться...» Под веками набухли горячие слезы, и жгучие ручейки потекли по щекам... Подушка намокла, а я начала задыхаться... И вдруг поняла, что не сплю...

— Кто здесь?! — рванулась я вверх, но холодные пальцы еще сильнее стиснули голову, рывком вдавив лицо в подушку.

Подавившись собственным криком, я задергалась, пытаясь вырваться. Но рука все давила и давила, виски прокололо вспышкой дикой боли, и сознание поплыло... Тут хватка ослабла, и я судорожно вздохнула, впрочем, уже мало что соображая.

— Ну что, угомонилась? — насмешливо прошептал кто-то, склонившись к самому моему уху. И тихо рассмеялся, так, словно вдалеке глухо ударил хриплый колокол...

А я лежала, уткнувшись в промокшую от слез подушку, дрожа от слепого ужаса. Что это — страшный сон или продолжение дневного кошмара? Кто здесь? Кто сидит рядом, сжимая стальными пальцами мой затылок?

Не знаю, сколько прошло времени: может, час, а может, минута. Мне казалось, что я слышу какие-то звуки. Шорохи... Шаги... Вдруг громко звякнуло стекло. «Ваза...» — неожиданно поняла я, а пальцы на моем затылке чуть заметно дрогнули, и мужской голос раздраженно прошептал:

— Тихо!..

Вскоре кто-то осторожно подошел к моей кровати.

— Нет...

– Нет?

Наступила напряженная тишина, и я отчетливо различила дыхание двух человек. От холодного липкого страха мышцы свело судорогой, потому что я очень хорошо знала, что делают эти двое. Они смотрели на мой затылок и... решали. И я точно знала, что... И если бы я могла закричать... Если бы я могла...

А тот, кто держал меня, глубоко вздохнул, словно о чем-то сожалея, и тихо прошептал:

— Ну, извини...