Чтение онлайн

– Это мой счастливый шарик, – сказал Трусдейл. – Он у меня с детства.

– Выверни карманы штанов.

Трусдейл вывернул. В карманах лежали пенни, три пятака и сложенная газетная вырезка о серебряной лихорадке в Неваде, которая выглядела такой же старой, как лотерейный билет.

– Сними ботинки.

Трусдейл снял. Баркли заглянул внутрь. В одной из подошв была дырка размером с десятицентовую монету.

– Теперь носки.

Баркли вывернул их наизнанку и отшвырнул в сторону.

– Спусти штаны.

– Я не хочу.

– Не больше, чем я хочу видеть, что у тебя под ними. Снимай.

Трусдейл спустил штаны. Нижнего белья он не носил.

– Повернись и раздвинь ягодицы.

Трусдейл повернулся, взял себя за ягодицы и развёл их в стороны. Шериф Баркли поморщился, вздохнул и просунул палец в анус Трусдейла. Трусдейл застонал. Баркли вытащил палец, снова поморщился, когда Трусдейл пустил газы и вытер палец о его рубашку.

– Куда ты спрятал её, Джим?

– Мою шляпу?

– Ты что, думаешь, что я залез к тебе в задницу в поисках шляпы? И в золе в твоей печи я лазил для этого? Умника из себя строишь?

Трусдейл натянул штаны и застегнул их. Он стоял босиком и дрожал. Час назад он был дома, читал газету и подумывал развести огонь в печи, но с тех пор, казалось, прошла вечность.

– Твоя шляпа лежит у меня в офисе.

– Тогда зачем ты спросил меня?

– Посмотреть, что ты скажешь. Мне нет дела до шляпы. Что я хочу знать, так это куда ты спрятал серебряный доллар этой девочки. Я не нашёл его ни в твоём доме, ни в твоих карманах, ни в твоей заднице. Ты почувствовал угрызения совести и избавился от него?

– Не знаю ни о каком серебряном долларе. Могу я забрать назад свою шляпу?

– Нет. Это улика. Джим Трусдейл, я арестовываю тебя за убийство Ребекки Клайн. Ты хочешь что-нибудь сказать по этому поводу?

– Да, сэр. Я не знаю ни о какой Ребекке Клайн.

Шериф вышел из камеры, закрыл дверь, снял со стены ключ и запер её. Язычки замка скрипели, проворачиваясь. В камеру в основном помещали пьянчуг и редко запирали. Он посмотрел на Трусдейла и сказал:

– Мне жаль тебя, Джим. В аду недостаточно жарко для человека, который сотворил такое.

– Такое? Что такое?

Шериф молча вышел, тяжело ступая.

Трусдейл оставался в камере, жратву ему приносили из «Маменькиного Сынка», спал он на койке, справлял нужду в помойное ведро, которое выносили раз в два дня. Его отец не приходил навестить его, потому что на восьмом десятке совсем выжил из ума. За ним ухаживали две скво - одна была из племени Сиу, а вторая из племени Шайенн. Иногда они стояли на пороге заброшенной ночлежки и пели церковные гимны. Его брат отправился добывать серебро в Неваду.

Иногда в аллее напротив окна его камеры собирались дети и распевали: «Палач, палач, иди к нам». Иногда к его камере приходили мужчины и грозили отрезать ему причиндалы. Однажды пришла мать Ребекки Клайн и сказала, что повесила бы его сама, если бы ей позволили.

– Как ты мог убить мою доченьку? – спросила она у него сквозь зарешёченное окно. – Ей было всего десять лет, у неё в тот день был день рождения.

– Мэм, – сказал Трусдейл, встав на койку, и глядя на неё сверху вниз. – Я не убивал ни вашу дочь, ни кого-либо ещё.

– Грязный лжец, – сказала она и пошла прочь.

На похороны убитой девочки собрался почти весь город. Пришли обе скво. Явились даже две шлюхи, ошивавшиеся у «Везунчика Чака». Трусдейл слушал пение из своей камеры, присев над помойным ведром в углу.

Шериф Баркли телеграфировал в Форт Пьерр, и неделю спустя в город приехал выездной судья. Он был недавно назначен на эту должность, для которой был ещё слишком молод. Он выглядел как денди с длинными волосами до плеч, как у Дикого Билла Хикока. Его звали Роджер Мицель. Он носил маленькие очки в круглой оправе и зарекомендовал себя как отъявленный сердцеед и у «Везунчика Чака» и в «Маменькином Сынке», несмотря на то, что носил обручальное кольцо.

В городе не было юриста для защиты Трусдейла, так что Мицель пригласил на эту роль Джорджа Эндрюса, владельца торговой компании, постоялого двора и гостиницы «Знатный Отдых». Эндрюс проучился два года в школе бизнеса на Востоке. Он заявил, что выступит в качестве адвоката Трусдейла, только если мистер и миссис Клайн дадут своё согласие. –

– Сходи повидай их, – сказал Мицель. Он сидел, откинувшись в кресле парикмахера, пока тот брил его. – Не затягивай с этим.

– Что ж, – сказал мистер Клайн, когда Эндрюс изложил ему суть дела, – У меня один вопрос. Если ему не найдут адвоката, его смогут вздёрнуть?

– Это будет противоречить американским законам, – сказал Эндрюс. – И хотя мы ещё не стали частью Соединённых Штатов, скоро мы к этому придём.

– Он не сможет выкрутиться? – спросила миссис Клайн.

– Нет, мэм, – ответил Эндрюс. – Не вижу, как он сможет это сделать.

– Тогда исполните свой долг, и да благословит вас Господь, – сказала миссис Клайн.

Судебный процесс продолжался одно ноябрьское утро и половину дня. Он проходил в зале городского совета, а за окном в тот день кружились снежные вихри, тонкие, как свадебное кружево. Облака цвета сланца, наползающие на город, грозили ещё более сильной бурей. Роджер Мицель, подробно ознакомившийся с делом, выступал на суде не только судьёй, но и обвинителем.

Кто-то слышал, как один из присяжных во время перерыва на ланч в «Маменькином Сынке» сказал:

– Он как банкир, который берёт сам у себя ссуду и выплачивает проценты. Однако никто не высказал возражений вслух, никто не счёл это плохой идеей. В конце концов, в этом была определённая экономия.

Обвинитель Мицель вызвал полдюжины свидетелей, и Судья Мицель ни разу не выразил возражения против его линии допроса. Мистер Клайн давал показания первым, а последним шёл шериф Баркли. История вырисовывалась довольно простая. В полдень в день убийства Ребекки Клайн был детский праздник с тортом и мороженым. На нём было несколько друзей Ребекки. Около двух часов, когда девочки играли в Прицепи Ослу Хвост и Музыкальные Стулья, Джим Трусдейл вошёл в бар «Везунчик Чак» и заказал стакан виски. На нём была его шляпа. Он не спеша выпил виски, а потом заказал ещё стакан.