Чтение онлайн

Генерал Деникин: «Генералу Врангелю овладеть Царицыном».

Антон Иванович Деникин, сын пехотного офицера, все армейские ступеньки прошел аккуратно, не задерживаясь на них, но и не перепрыгивая.

Я познакомился с ним в 1919 году, а продолжилось наше знакомство уже в Париже, в беженстве.

В армии у него была репутация офицера основательного и дурью самомнения не страдающего. Добровольческую армию он возглавил после гибели генерала Корнилова – и, хотя не обладая лучшими качествами своего предшественника, главнокомандующим стал все же по праву.

Был я знаком и с Петром Николаевичем Врангелем и довольно хорошо знаю его родословную.

Он из датских баронов Врангелей.

С XII века воевали они во славу короны немецкой, голландской, испанской и шведской. Только в Полтавской битве полегло 13 Врангелей, а семеро попали в русский плен. Около 50 их потомков стали фельдмаршалами, генералами и адмиралами, которые верой и правдой служили русским императорам.

Врангель был храбр до безумия – настоящее упоение в бою испытал в начале Мировой войны.

Получив глупый и преступный приказ атаковать силами кавалерийского эскадрона германскую артиллерию, зарывшуюся в землю под деревней Каушен, он очертя голову кинулся его выполнять. Под бароном убило коня, но, вскочив на ноги, он с саблей бросился к вражеским орудиям. Эскадрон истек кровью, но Каушен взяли.

Примкнув к Белому движению, он получил под команду кавалерийскую бригаду и во главе ее атаковал бронепоезд красных. Так он добыл оторопелое уважение сослуживцев – русское воинство всегда испытывало слабость к храбрым безумцам с холодными глазами! Генеральские погоны ему вручил Деникин – и Врангель немедленно принялся распространять в частях письма-памфлеты против главкома, «провинциального либерала».

В Добровольческую армию я попал в 1919 году. Все было уже не так лучезарно, как год назад. Особняком держались казаки. Они вообще вели себя довольно странно. Храбро и с какой-то одержимой жестокостью сражались за свои станицы, но, оказавшись от них в ста верстах, неожиданно начинали верить обещаниям тех, кого только что «брали в шашки». Разбегались по домам, не веря офицерским посулам. Многочисленных беженцев, которым требовались еда, постой, медикаменты, они принимали с откровенной враждебностью.

Вот в такой сложнейшей обстановке в начале 1919 года меня вызвал к себе генерал Деникин:

– Владимир Петрович, командование поручает вам заняться обустройством беженцев. Вы будете откомандированы на Юг России. Отнеситесь к этой работе со всей важностью. Женщины, старики и дети не должны страдать из-за войны.

– Все исполню!

– Кстати, у вас ведь сын есть? И где он? С вами?

– Нет, в Москве. С матерью.

– В Москве? Живы? Есть известия?

Я покачал головой. Известий от них не было. Он подошел ко мне, обнял:

– Будем мы в Москве, Владимир Петрович, обязательно будем. Скоро соберем в кулак наши силы. И – ударим! Увидите вы своего сына, я вам твердо обещаю.

Увы, этого не случилось. Сына я уже, наверное, не увижу никогда!

Посетив по приказу командования Ростов-на-Дону, Кисловодск и Ессентуки, я организовал там расселение беженцев и решал вопросы с горячей пищей.

Хаос был везде страшеннейший, каждый день из центра прибывали тысячи и тысячи несчастных. Никто не знал, когда и где ударят красные, и паника могла возникнуть в одну секунду.

В гостиницах цены подскочили во сто крат, дефицит еды и воды был ужасный. Не хватало докторов и медикаментов. Никто не знал, что будет с ними завтра, откуда ударят красные и когда. Многие пили, играли в карты и, проигрывая, стрелялись. Живым была уготована еще более страшная участь.

Мне казалось, что я попал в ад.

С целью помочь беженцам я отправился в Екатеринодар.

Коменданта станции Ессентукской не было на месте. На станции царил бедлам, попасть в вагоны не было никакой возможности из-за огромного числа военнослужащих и гражданских с мешками и узлами.

Мне казалось, что отсюда не уеду никогда.

Но, как ни странно, выручила моя фамилия. Заместитель коменданта, подпоручик Карпенко, отказывался выдать мне пропуск для проезда до станции Екатеринодар, пока я не назвался, кто я и откуда.

– О, вашу водку я хорошо помню! – улыбнулся офицер, ставя на бумаге свою размашистую подпись. – Дан сей Смирнову В.П. на беспрепятственный выезд со станции Ессентукской до станции Екатеринодарская. Число? Какое сегодня? 28 января 1919 года. Подписью и приложением печати удостоверяется…

Он дунул на печатку с орлом, с грохотом опустил ее на бумагу:

– Документ готов!

Вручая его мне, улыбнулся:

– Вот уж не думал, с кем судьба сведет. С самим Смирновым! Но вы там осторожно. По сведениям лазутчиков, красные готовятся прорвать фронт где-то в том районе…

– Бог не выдаст, свинья не съест, – беспечно ответил я, не подозревая, что через какое-то время моя фамилия сослужит мне уже плохую службу.

Наш поезд, следуя по маршруту на Екатеринодар, был остановлен на перегоне у Пятигорска сваленными поперек дороги бревнами.

Мы вышли из вагонов, чтобы расчистить завалы, и многие получили пулю в лоб, нарвавшись на атаку отряда Первой конной армии Буденного13.

От пулеметного огня погибло много офицеров и беженцев. Отстреливаясь, я попытался скрыться, но был захвачен красными.

Меня расстреливают чекисты

Пять дней и ночей большевистского плена я буду помнить до самой своей смерти, как пять дней настоящего ада.

В грязном подвале молодой комиссар задавал нам вопросы, составляя расстрельные списки.

Делал он это формально, ставя «Расстрелян» напротив фамилий пленников уже заранее.

Со мной он провозился дольше.

– …Фамилия!

– Чья?

– Твоя, контра!

– Смирнов…

– Громче!

– Смирнов…

– Имя, иуда!

– Владимир.

– Громче!

– Владимир…

– Отчество?

– Петрович. Отец – Петр Арсеньевич Смирнов…

– Тот самый? Или ты – однофамилец?

– Чей? – не понял я.

– Смирнова, тупица! Винзаводчика!

– Да, мой отец производил водку. Имел заводы в Москве и в Дагестане…