Чтение онлайн

В Хиславиах к тому времени существовало гетто со всеми его правилами и на дорогу выглядывали в основном старики, которые уже ничего не боялись. Пройдя мимо беседки госпиталя, Петер поприветствовал вышедшего покурить врача и, приняв его приглашение, присел на лавочку. Дайва пристроилась чуть в стороне.

– Петер, - начал разговор врач, - у вас дочка - красавица.

– Племянница, - поправил его собеседник.

– Извините. Зря вы водите её по улице. Заместитель коменданта Майс любит устраивать публичные казни. Я вам как педиатр говорю, это зрелище не для детской головки.

– Что делать, - посетовал Дистергефт, - начался учебный год. Иду узнавать, будет ли работать школа?

В этот момент к госпиталю подъехал автомобиль. Из "фиата", прозванного в народе за компактность "мышкой", выскочил солдат. Обежав машину сзади, видимо, чтобы не загораживать своим телом "царю и богу" Хиславичей в одном лице, архитектуру бревенчатого дома, открыл дверь, вытягиваясь в струну. Спустя пару секунд, из салона высунулись начищенные до блеска сапоги, а затем вальяжно вылез и сам пассажир. Начальник района Шванде. Брезгливо посмотрев на автомобиль, немец прошёл рядом с беседкой по дорожке к крыльцу и как только денщик-водитель подсуетился с дверью, исчез в приёмном покое госпиталя.

– Бог шельму метит, - усмехнулся врач, - Шванде подхватил какую-то заразу ещё в Польше. За порошками приехал, тварь. Иногда, Петер, я сомневаюсь, что у таких, - кивок в сторону двери, - есть мать. Вот и всё, - врач привстал с лавочки, - пойду ассистировать, сейчас привезут новых раненых. Говорят, под Ельней творится ад. Ребята передавали спасибо за кофе.

Управа находилась в коротком переулке, который все называли по фамилии первого владельца дома. Здание бросалось в глаза ещё с улицы, своим просторным, "в двенадцать столбов и двенадцать венцов" особняком, широким двором, как и положено обнесённым забором из отёсанных досок и ярко-красных ворот, вот уже много лет висевших на почернелых дубовых вереях. Отчего их не покрасили, вместе с воротами, наверняка таким вопросом задавался ни один десяток проходивших здесь людей. Тем не менее, у каждого строения есть своя неразгаданная тайна. Эта объяснялась просто - с приходом советов, хозяин дома выкрасил ворота, стараясь подчеркнуть свою принадлежность к новой власти, но это ему не помогло. Сначала его раскулачили, а затем, отправили рыть канал, где он и сгинул. Дом остался за колхозом, где разместилось правление и, потеряв хозяина, всё осталось по-прежнему. Тыном двор выходил на небольшую пустошь, где с самой весны обычно росли лопух с крапивой. За ней простиралось колхозное поле. А с северной стороны, как раз где соприкасались эти участки земли, был глубокий овраг, который терялся в сизой полыни и постепенно раздавался в стороны, пока не достигал леса, затем распадался, образуя лощину, поросшую по краям репейником. В начале этого оврага было глинище, там брала глину для стен и печей вся деревня, потому почти всегда летом дорога под окнами в переулке была словно окрашена. И стоит задуматься, случайно ли у хозяина дома была фамилия Краснов? В управе Петер Клаусович задержался недолго. Как бывший учитель, Евгений Владимирович уже озаботился у начальства на предмет возобновления работы школ. Ответ был отрицательный, но не окончательный. Красная Армия вела наступление на Ельню и Рославль, и немецкому командованию было не до проблем каких-то школьников. Хиславичи вновь могли стать прифронтовой зоной, но вслух об этом не говорили. Расставаясь, Ржецкий попросил на обратном пути заглянуть к фельдшеру, жившему недалеко от госпиталя. Кто-то активно строчил доносы в комендатуру, подкидывая их в курилку. Отличительная черта кляуз, со слов полицая-переводчика читавшего их Майсу, состояла в каллиграфическом почерке и правильно расставленных знаках препинания. Исповедь стукача Евгений Владимирович не видел, а то б сам или с помощью учительницы русского языка вмиг бы определил негодяя. Но то, что уже стали доносить являлось тревожным звоночком. Фельдшер перед самой войной подал заявление о вступлении в партию, и кто знает, будет ли в следующем доносе информация о нём? Из управы, перейдя дорогу, Петер заглянул в комендатуру. На приём к коменданту Долерману необходимо было записаться, сообщив цель аудиенции. Задумавшись, Дистергефт сказал секретарю два слова: "покупка машины". Тот с удивление посмотрел на него, и стал выводить пером буковки в журнале посещений. Едва он успел поставить точку, как зазвонил телефон. Секретарь представился и соединил абонента с Долерманом. За дверью стали слышны слова: "Не имею возможности", "Все койки заняты", "Я не майор медицинской службы (Oberstabsarzt)", "Будет исполнено".

– Ганс!
– Крик из-за двери.

Секретарь, он же, видимо адъютант, подскочил со своего места и престал перед начальником.

– Немедленно организовать двадцать семь панцирных кроватей для госпиталя. Пусть Майс перетряхнёт всю эту жидовскую деревню вверх дном, и через три часа доложит о выполнении приказа.

– Есть!

– Из бывшей больницы наверняка остались врачи. Мобилизовать в помощь. Пока они работают, их семьи будут жить. И ещё, на переливание крови отобрать здоровых русских. Лучше детей. Пусть будет с запасом.

Услышав про детей, Петер Клаусович поспешил из комендатуры. Дайва одна оставалась на улице, и стоило кому-либо заговорить с ней, как стало бы понятно, что к немке она никакого отношения не имеет. Заученных слов из учебника, (по типу: "родители запрещают мне разговаривать с незнакомыми людьми") хватало бы ровно до второго вопроса. Следовательно: то, что Петер выдавал её за свою племянницу, выглядело как минимум странно. К счастью, девочка стояла в гордом одиночестве возле доски объявлений, делая вид, что читает один из приказов, на немецком, кстати языке. У Петера аж от сердца отлегло. Поправив шляпу, он подошёл к объявлениям, пробежал глазами и, взяв у Дайвы портфель, тихо сказал:

– Нам пора домой.

Как ни старались они оказаться возле дома фельдшера раньше солдат, не получилось. К тому времени, когда Дистергефт выяснил, где конкретно живёт нужный ему человек, дом уже пустовал. Только какой-то паренёк что-то откапывал на огороде под присмотром мужичка с белой повязкой на руке, вооружённым охотничьим ружьём. Не задавая вопросов, Петер с Дайвой прошли мимо. К госпиталю из гетто потянулись люди, неся попарно кровати. Некоторые несли матрацы и подушки. Их сопровождали плачущие и причитающие старухи. Всё это шествие сопровождалось лаем собак, словно хвостатые просили вернуть добро хозяев обратно. Вдруг со стороны русской части села заголосили женщины. У них уводили детей, в основном мальчиков старше десяти лет. Эту какофонию звуков нарушил вид самолёта, за хвостом которого тянулся шлейф дыма. Сероватый, с жирными чёрными крестами бомбардировщик тянул на аэродром в Шаталово. Едва он скрылся за лесом, как раздался взрыв. В Хиславичах закричали ура! Кричал и фельдшер, сдёрнув с головы соломенную шляпу.

Бах!
– раздался выстрел. Майс спрятал пистолет в кобуру и, не обращая внимания на начавшего возмущаться врача, назначил поисковую группу из трёх кавалеристов взвода охраны.

Фельдшер так и остался лежать у стены с радостной улыбкой на лице. Радостной - потому, что взорвавшийся самолёт это была победа; потому, что на одно врага стало меньше; потому, что проклятые фашисты на себе испытали смерть. Жаль лишь, что с собой не успел утянуть одного из них. И скальпель уже в руке был, и подошёл почти. Чуть-чуть не успел.

Разбившийся "юнкерс" обнаружили недалеко от Шимановки. Немцы выставили пост и больше этого кавалериста никто не видел. Лишь вонзённая в землю возле обломков самолёта лопата, с пришпиленным к черенку листку бумаги указывающая на судьбу пропавшего. "За каждого казнённого жителя Смоленщины мы закопаем одного из вас".

Ветер вскоре сдул листок, а утонувшему в болоте немцу было всё равно, что напишут о нём. Полез он в трясину за портмоне погибшего лётчика, да надышался болотного газа. Много ли для асфиксии надо - две-три минуты подышать, и начинается головокружение, потемнение в глазах, а за ними общая слабость. Если сердечко слабое - этого достаточно, чтобы подкосились ноги и человек стал беспомощным. Оказавшиеся рядом мальчишки из Шимановки, спасать врага в болото не полезли, зато листочек с надписью оставили. Единственное, побоялись подписаться, посчитав, что их косвенное участие в гибели фашиста не придаст авторитета пионерскому отряду. Началась партизанская война.

Утром третьего сентября Петер Клаусович попал на приём к Долерману. Выслушав "чокнутого историка", комендант пытался вспомнить, есть ли формуляр, запрещающий приобрести автомобиль в личное пользование не гражданину Рейха, но немцу по национальности?

"Вермахту и так не хватает техники, даже у него нет служебной легковой машины, а тут какой-то "учёный прыщ" желает! Но как уверенно он себя ведёт. Надо отказать", - подумал Долерман и, не успев произнести слова, раскрыл рот от удивления.

– Я понимаю, - видя задумчивость коменданта, сказал Петер, - моя просьба выглядит необычно. Но, то, чем я занимаюсь тут, очень важно для Берлина. Я мог бы дать телеграмму или позвонить своему товарищу профессору Поссе, и поверьте, вопрос бы решился незамедлительно. Однако тратить драгоценное время генерала Герхарда Утикаля считаю верхом попустительства.

– Простите, герр Дистергефт, Вы имеете отношение к Айнзац-штабу Розенберга?
– заинтересованно произнёс Долерман, - но мне ничего не известно… какие ценности могут быть в этой дыре?

– По понятным причинам я не могу об этом рассказывать, есть приказ генерал-фельдмаршала Кейтеля о содействии нашей работе и там всё чётко сказано. Хорошо, - видя, что Долерман ожидает хоть какого-то ответа, Дистергефт пошёл с козыря. Настоящий игрок всегда знает, с какой карты, когда ходить. Его ни чёрт, ни сам сатана не собьют. И Петер сыграл: - я напишу номер телефона в Берлине. Можете уточнить, кто такой Петер Клаусович Дистергефт и что значит для Германии наследие Штауфенов. Если вам будет недостаточно и этого, то у меня нет больше аргументов.