Чтение онлайн

– Этот? Он марокканец?

– Как мы с тобой. Может, ты его видел?

– Не знаю. Возможно. Все эти типы на одно лицо.

– Ты отправишь своих людей на пляжи, в лес, пусть пройдутся по домам в медине. Повсюду, где можно спрятаться, ты меня понял?

На следующий день Омар велел отвезти его в Диабат. Дул ледяной ветер, насыщенный водой и солью, и Омару пришлось совершить нечеловеческое усилие, чтобы не расстегнуть рывком рубашку и не расчесать кожу в кровь. В воздухе стоял гнилостный запах, как будто океан на самом деле был бескрайним болотом. Когда появилась полиция, жители спрятались за закрытыми ставнями, а когда их стали расспрашивать, они отвечали неопределенно и испуганно. Они сожалели, что невольно стали пособниками такого разврата, что принимали у себя в домах наркоманов и бродяг. Одна женщина в старом бежевом кафтане расплакалась на глазах у комиссара. Она клялась, что ее обманули, что над ней посмеялись, и спросила, не может ли кто-нибудь в Рабате разобраться в ее деле, чтобы ей компенсировали ущерб. У Омара же наверняка есть знакомые в министерстве. Исмаил грубо оттолкнул настырную крестьянку.

Из всей общины хиппи Омар увидел только тех, что остались. Трое или четверо тщедушных и болезненных мальчишек валялись на полу в глубине холодной комнаты. Несколько хиппи, покусанных клопами или подцепивших паршу, отчаянно чесались. Еще несколько человек, больных желтухой, облегчались под деревом в тамарисковом лесу. Там, в лесу, они похоронили троих. Напрасно Омар задавал вопросы, он не получил ни одного ясного ответа. Кто были эти хиппи? Как они выглядели? Не говорил ли один из них по-арабски? Он решил, что местным, скорее всего, на него наплевать и авторитет полиции по непонятным причинам им не указ. Жители рассказывали о ритуалах вуду, о том, как люди впадали в транс, о найденных ими мертвых телах иностранцев с закатившимися глазами и загадочной улыбкой на лице.

– Откуда сюда доставляли наркотики? Кто их продавал? – рявкнул Омар в лицо оторопевшему крестьянину.

Бывший почтовый служащий сообщил, что хиппи получали письма, пропитанные кислотой, резали их на маленькие кусочки и съедали. Кое-кто шепотом вспоминал о самоубийствах – «да оградит нас Всевышний!» – и об одной девушке, марокканке, которую обрюхатил и бросил американец. Вот это было серьезное преступление. Вот это было страшное предательство. Хиппи не сдержали обещания держаться подальше от марокканцев. Некоторых даже склонили к свободной любви и подсадили на психоделики. Они влили отраву в юные души.

Во время инспекции Омар ходил, держа руки по швам и сжав губы, как будто боялся заразиться витавшим в воздухе вирусом. Он пожелал вымыть руки, и смущенный Исмаил отвел его к фонтанчику, около которого щипал травку осел. Омар долго держал руки под струей воды, и его лицо внезапно просветлело.

– Мне говорили о некоей Лалле Амине, которая живет в медине. Я уверен, что ты знаешь, кто она такая.

Исмаил улыбнулся. Первый раз после приезда Омара он сможет быть ему полезным.

Омару не составило труда узнать, как Селим провел последние дни в Эс-Сувейре. Омар действовал как опытный педантичный сыщик, а не как встревоженный дядюшка или ревнивый брат. Для начала он нанес визит Лалле Амине, которую, судя по всему, совершенно не впечатлил его послужной список. Она впустила его в дом, и он не мог бы с уверенностью сказать, изображает ли она старческое слабоумие, или эта высокая худая чернокожая женщина на самом деле сползает в пучину безумия, как, впрочем, и все люди в этом городе. Она начинала фразу, останавливалась на середине и проводила языком по золотым зубам, которые с течением времени приобрели медный оттенок. Она вытянула тоненькие пальцы по направлению к одной из дверей и проговорила:

– Он ночевал вон там.

В крошечной комнатке помещались только кровать, платяной шкаф и маленький деревянный стол со сложенными стопкой книгами, которые, видимо, не раз перегибали, потому что их картонные обложки оторвались от бумажного блока. Сборники стихов, романы о путешествиях в Америку, эссе о положении чернокожего населения. Омар взял книжку. Сняв очки, поднес ее к самому лицу. Это было небольшое сочинение, посвященное Будде, странному индийскому богу, который, отказавшись от всего, достиг нирваны. В книжке были фотографии Непала, Индии, бритоголовых мужчин, обернутых в большие куски оранжевого полотна. Он снова положил книжку на столик.

– Это твои книжки?

Лалла Амина рассмеялась:

– Я не умею читать. Но картинки посмотрела. Красиво.

Омар разгадал тайну фотографий и велел привезти в полицию Карима. Юноша был явно напуган, у него заплетался язык. Он был готов признаться в любых преступлениях, лишь бы к нему проявили хоть немного снисхождения. Когда Омар объяснил, что именно хочет у него узнать, Карим вздохнул с облегчением. Он распрямил спину и выложил скороговоркой все, что ему было известно о странном светловолосом марокканце, три года жившем у его тетки. Он всячески осуждал своего бывшего друга, предполагая, что этим доставит удовольствие подслеповатому комиссару, у которого ногти были ухожены тщательно, словно у женщины. Он назвал Селима неблагодарным, скрытным, чокнутым. И возмущенно воскликнул:

– Разве можно сбежать от родителей и не отправить им весточку? Для иностранца это нормально, а у нас это стыд, большой стыд.

– И ты считаешь, что он вернулся домой? – осведомился Омар.

– Это бы меня удивило. Он хотел уехать в Америку, только об этом и говорил.

– Понятно. Но добраться до Америки – это очень дорого. Может, у тебя есть соображения насчет того, откуда он мог взять деньги на дорогу?

– Соображения? Очень может быть.

В Диабате все знали, что у Селима есть оружие.

– Ему, конечно, надо было вести себя осторожнее, – рассуждал Карим. – Однажды он вытащил пистолет и стал угрожать группе хиппи, которые совсем съехали с катушек. Кажется, из-за девушки. Марокканки, забеременевшей от американца. Селим хотел защитить ее честь. Но когда речь идет о подобной девушке, о какой чести можно говорить? Во всяком случае, он всегда держал оружие при себе. Когда ложился спать, клал его к себе под подушку. А однажды спросил, не знаю ли кого-нибудь, кого это оружие могло бы заинтересовать. Он хотел продать пистолет, понимаете?

– Это не пистолет, – отрезал Омар.

– Да нет, комиссар, уверяю вас, я сам его видел, это был пистолет…

– Говорю тебе, это не пистолет. Это револьвер центрального боя. Калибр восемь миллиметров, шестизарядный, щечки рукоятки из древесины грецкого ореха.

«Щечки рукоятки из древесины грецкого ореха». В то время Омар представления не имел, что это значит, но эти слова звучали потрясающе, и он повторял их, как будто читал стихотворение. Амин вернулся с фронта в конце 1945 года, и однажды вечером в старом доме в квартале Беррима он достал из кожаной кобуры револьвер. В темноте внутреннего дворика, едва освещенного несколькими свечками, он стал забавляться с оружием, вертел его на указательном пальце, целился в окно, словно собирался выстрелить.

– На, держи, он не заряжен, – сказал Амин, и Омар, тогда еще подросток, взял в руки боевое оружие.

Амин объяснил, как оно работает. Подчеркнул, что барабан откидывается вправо – «это оружие всадника», – показал, куда нажимать, чтобы выбросить стреляные гильзы, и как надо держать револьвер, чтобы наверняка попасть в цель. Омар, расхрабрившись, спросил:

– Ты убивал людей из этой штуки?

– А ты как думаешь? – ответил Амин. – Вообще-то это не игрушка. Отдай-ка его мне.

Шли годы, и Омар ни разу не вспоминал об этом случае до того дня, когда пошел служить в полицию и получил собственное оружие. Тогда он сказал себе: все началось именно там. Его призвание определилось в маленьком садике в квартале Беррима, в тот момент, когда брат отобрал у него револьвер, с презрением дав понять, что Омар еще слишком мал.

В ту ночь Амин пришел в ее постель. Уже несколько лет они не спали вместе. Амин уверял, что не хочет беспокоить ее своим храпом и громкими звуками радио, которое он слушал допоздна. Правда же состояла в том, что он глубокой ночью возвращался со своих тайных прогулок, его одежда была пропитана запахом других женщин, и его пугала мысль о том, что придется за это отчитываться. Но в ту ночь, в ту жаркую июльскую ночь 1972 года, он тихо открыл дверь в спальню Матильды. Жена не спала. Она лежала обнаженная в полутьме. Амину всегда казалась странной ее привычка спать неодетой. Сам он так не мог. Она повернулась к нему. Это был ее муж, всего лишь ее муж, но все равно она испугалась. Пришла в ужас, как будто он впервые увидел ее голой. Как будто эта летняя ночь превратила ее в юную девушку, целомудренную и наивную. Он лег рядом с ней. Она позволила ему целовать ее, гладить ее волосы. Горячие, сильные руки Амина стиснули ее бедра. Это не было неприятно. Это не было ни грубо, ни неловко. Тем не менее она ничего не почувствовала. Она была далеко от собственного тела, вылетела из своей оболочки и смотрела со стороны, как он овладел ею, вялой тряпичной куклой, лежащей на кровати. Она даже немного застеснялась и тут же подумала, что после тридцати лет брака и рождения двоих детей это смешно. Но так оно и было. Проведенные вместе годы, привычки, секреты, стареющее тело – все это отдалило ее от мужа. Она молча взмолилась: пусть он не сделает ничего такого, что могло бы меня смутить. Если он попытается перевернуть меня или ласкать меня там языком, я закричу. Она слышала, как снаружи размеренно, жуткими голосами перекликаются жабы. С тех пор как они соорудили бассейн, жабы заполонили весь сад и каждую ночь мешали ей спать. Она подумала, что можно взять карабин и расправиться с земноводными, так же как раньше она истребляла крыс. Липкие твари от выстрелов разлетятся на кусочки. Но нет, это чепуха. Завтра свадьба их дочери, и все уже готово. Нельзя же пачкать кровью мощенную плиткой площадку в саду.