Чтение онлайн

Давно это было. Теперь мы не боимся ничего, как этого и хотела мать. А на ее лице залегли глубокие, как трещины на печке, морщины.

Она уже не топит печи. Покупает хлеб в магазине. В хате — электрический свет. И печь теперь просто мешает, только занимает место.

— Давайте развалим ее, — говорю. — Будет просторнее.

Морщины на лице матери вздрагивают и будто дымятся от слез. Глаза смотрят тоскливо.

— Как же, — говорит она, — без печи и хата не хата.

Вижу, жаль ей печи. Да и мне почему-то жаль. «В музей бы ее… Для потомков…»

Так до сих пор и стоит в материнской хате русская печка. И на ней лежит старая фуфайка отца…

1958

Мама

Приехала мама и всего боится в моей новой квартире. Радуется и боится. Зазвонит телефон — «Господи Исуси!..». И смотрит, смотрит…

— Послушайте, мама, — нарочно.

— Та я не умею, сынок.

— Что там уметь? Снимите трубку и слушайте. Ну, мама.

— Хай бог милует. Еще испорчу. Слушай сам, сынок. — И смотрит на меня с восхищением. Потом интересуется: — Откуда ж звонили?

— Из редакции, мама.

— Из редакции? — поражается. — Ишь ты! — И смотрит на телефон, смотрит. — А у нас там только на почте телефон. Да в Совете.

— Всюду будут, мама.

Включишь телевизор — старается уйти.

— Идите сюда, мама. Интересно же. «Ревизора» показывают.

— Еще глаза попорчу. Я слышала…

Но все же посматривает, посматривает. Наконец присаживается на краешек дивана. Смеется:

— Гляди, какой прохвост. И те — дураки безмозглые, ха-ха-ха. Правда интересно. А откуда ж это показывают?

— Из Москвы, мама.

— Гляди-ка: де показывают, а у тебя смотрим!..

— С других планет показывают, смотрим.

— До чего дожили, надо ж?.. А помнишь, сынок, как у нас после войны на стенку возле церкви кино крутили? Вся станица сбегалась, помнишь?

— Еще бы не помнил!

— Там щас клуб. Ты б поехал, глянул.

— Видел, мама.

— Там хорошо. Парк вырос.

— А до парка пока доберешься, в грязи утонешь!

— Да, это так. Хай бог милует. Пока дойдешь до центра, обувь потеряешь или подметки отлетят. Помню, у Вали засосало раз сапог возле Белолипских, а она повисла на забор над калюжей и разутой ногой вытаскивает его. А тут — от самого порога асфальт. — И уже тянет меня за руку: — Да ты ж смотри, смотри сам, а то пропустишь, интересное, страсть: он вот уже объясняется жене того дурака! То дочке объяснялся, а теперь уже ей! Ха-ха-ха… Сроду такого не слыхала!..

А после замыкается в себе, косится на телевизор. И вдруг как засмеется: «Вот, вспомнила, как ты был маленький, еще в Сухом Куте… Там, у бухгалтерши, был граммофон. Любила тебя бухгалтерша. Ты был красивенький, нарядный всегда, страшно она тебя любила. Посадит на стол. Заведет граммофон, а ты заглядуешь в трубу: «А хто там говорит?» И рукой туда: «Хто там разговаривает?» Мы было животы с тебя порвем!..»

Открыл холодильник — она с интересом:

— Там чи снег, сынок?

— Да, мама, снег.

— Как же он туда попал? — И сама белая как снег.

— Он здесь нарастает. Потрогайте.

— С чего же он нарастает? — А сама поджимает руку.

— Есть такой охлаждающий газ. Его гоняет мотор по трубам.

— А мотор с чего работает?

— От электричества. И тепло, и холод вот.

— Гляди-ка, и свет от электричества.

— Техника, мама. Закройте, пожалуйста, холодильник. У меня руки заняты. — Это опять нарочно. Чтобы привыкала.

— Хай бог милует! — убирает руку. — Еще чего испорчу. — И смотрит, смотрит, потрясенная. — До чего дошли! Ящик мороз делает, от проводов, надо ж? — И смеется со страхом и недоверием. — В писании ж сказано: землю опутают проводами, полетят птицы с железными клювами… Оно ж вот и пришло!

— Об этом мы поговорим, мама. А пока закройте холодильник. Нельзя, чтобы был открытый.

— Испортится?

— Испортится.

Смотрит то на меня, то на холодильник. Наконец, с великим страхом, прижмуряясь, моргая, дотрагивается до дверцы.

— О, да оно само хватает!

— Магнит там. Притягивает. А теперь откройте и закройте.

Смотрит, как на мину. Бледнеет. Но берется за дверцу. И хохочет:

— Гляди-кась: и молоко тут, и масло, и куры… Ничто не пропадет, и подвала не надо! И магазин — внизу, шаг ступить, надо ж? — И плачет: — А я, помнишь, сынок, за сто километров, из Невинки, корову вам вела…

Я помню. Я хорошо помню: снег еще не выпал, но было холодно — носа не высунешь: кукурузянье и сено, которое мы заготовили для будущей коровы с лета, сковало так, что не высмыкнуть, в лужах ломался лед под копытами, когда мама привела корову, красную, лохматую и теплую, как печка, мы жались к ней и плакали от счастья… И помню, как мама носила с поля оброненные кочаны кукурузы — добывала из-под снега, как мы набрасывались на них — в полотняных рубашках и штанах из военной плащ-палатки, в чебурах… Я все хорошо помню. Говорю:

— Потому-то я и звал вас, мама. Посмотрите: теперь у нас и паровое отопление, и вода на кухне…

— Вода тоже по проводам?

— По трубам. Под напором подается. Вон башня.

Смотрит. И смотрит на кран.

— А не ударит? — Это уже играет.

— Нет, мама. Ток сюда не подведен. — Показываю.

Подступает. Смотрит. С радостью дотрагивается.

Открывает кран и точно расцветает:

— До чего дошли! Вода в квартире! А мы было на гору, за пять километров, носили с Урупа.

— Потому-то я и приглашал вас, мама.

Она вытирает слезы. Тыльной стороной ладони. Как умеет только одна она в свете. И вдруг:

— Сынок! А чем же мы будем топить? Даже грубки нету! Чи забыли поставить?

— А вот плита, мама.

— Этот ящик?

— Это газовая плита. Смотрите, как включается. — Показываю. Зажигаю.

— Ты смотри, — дивится, — горит! Ящик, а из него пламя, надо ж? В одном ящике — мороз, в другом — огонь. До чего дошли!

«Милая моя мама! — сжимается у меня сердце. — Дорогая ты наша мамочка! Ничегошеньки ты не видела в своей жизни!..»

А она хохочет уже:

— Кто б сказал — не поверила! Что ж оно там горит? Воздух?

— Газ, мама.

— Про газ я слышала. А им не задохнешься?

— Нет. Вон вытяжные отверстия. Все вытягивает.

— Ишь, шипит, злится, — хохочет, как дитя. — А откуда ж его берут, газ?

— Из земли. По трубам подают.

— И он горит? Гляди-кась: горит! — Она смотрит, а на щеках, в морщинах, как дым в трещинах нашей печки в станице, вспыхивают слезы.

«Бедная наша мама! Дорогая наша мамочка! Сколько ты перетаскала на своем горбу дров, пока подняла нас! Сколько пересобирала колючек, бодылок, бурьяна на топку за свою жизнь! Бывало, тащишь, великая наша мученица, целый воз — чуть ноги видать!.. Хоть бы подольше пожила теперь!..»