Чтение онлайн

Ева улыбнулась:

— А вы — Самсавеил. Я знаю о вас.

Лицо всемогущего помрачнело:

— У меня много имен. Но я люблю имя «Элоах», — повел он плечом. — Оно — самое первое.

— Хорошо, я буду звать вас так, — Арахна подошла ближе и села на самый край пирса, подобрав ноги под себя.

— Помнится, ты сошла с ума в саду. Неудивительно, провидицы всегда чувствительны к таким местам силы, и психика их невероятно нежна и хрупка, — он с интересом заглянул ей в лицо. — Но я вижу, тебе уже гораздо лучше.

— Да, — Арахна кивнула. — Я видела престол. И сияние душ. И нити судеб.

— О, — Элоах вскинул брови. — Жуткое зрелище, не правда ли?

Арахна болезненно улыбнулась половиной рта.

— Пожалуй.

— Должно быть, ты долго приходила в себя после таких видений. А теперь ты поправляешь здоровье здесь? — обвел он головой берег и горы.

— Мне сказали, что морской воздух лечебен, — кивнула Арахна. — А осьминожьи купальни полезны для здоровья. Особенно с их солью и маслами.

— Особенно для мужчин, — усмехнулся Элоах. — Очень уж искусны эти мовницы.

Арахна пожала плечами:

— Их немного пугают мои глаза. Поэтому обычно я справляюсь сама.

Элоах обернулся и бросил взгляд на парные среди жилых домов.

— Странно, у них же тут бывают пауки. Как минимум на фестивалях, тут же все-все собираются. Мои шрамы их ничуть не испугали, они даже пытались их лечить.

— Не получилось? — Арахна заглянула за его исполосованную спину. Из-под длинных темных волос проглядывали длинные шрамы — от шести крыльев. И огромное количество других заживших ран.

— Каждый мой шрам — это память, — он провел пальцами по маленьким полосочкам на запястье вдоль вен. — Я могу избавиться от любого из них, могу забыть. Но я хочу помнить.

— Воспоминания очень важны, — согласилась Арахна.

Элоах нахмурился:

— Ты, как провидица, должна же понимать, что прошлое не существует. Его больше нет. И, говоря откровенно, никогда не было. Нити прошлого и будущего равно можно мешать как угодно. Существует лишь явь в это мгновение. Все остальное — бесконечность небытия.

— И все же, будущее можно предвидеть. А прошлое записать, — пожала она плечами.

— Ты удивишься, узнав, как часто врут записи, — хмыкнул он. — Еще чаще врут воспоминания.

— Но вы все равно предпочитаете помнить.

— Да, — улыбнулся он. — Воспоминания всегда приятнее, ярче и насыщеннее, чем знания о прошлом. Так устроены люди. И я устроен точно так же, хоть и могу противиться всему людскому. И эти шрамы позволяют мне знать, кто я есть, и что есть моя жизнь.

— А мои предсказания всегда точны, — заметила она и растянула между рук паутину. Тонкие нити оборвались, стоило ей растянуть их сильнее.

— Это потому, что ты и подобные тебе всегда говорите обтекаемыми фразами, которые легко трактовать как угодно, — хмыкнул он и махнул рукой на небо. — Если я придумаю, что расположение звезд в бесконечности хоть что-то значит для судьбы конкретного человека — он с радостью примет мой бред за истину.

— Потому что так проще жить.

— Подневольно? По «воле» звезд? Какая мерзость, — поежился он.

Арахна пожала плечами:

— Многие люди одиноки. И стоит им только услышать мысль, что где-то там наверху кто-то заботится об их судьбе, они с радостью принимают ее всем сердцем.

— А если в их жизни одно лишь горе? Это тоже — «забота»? Зачем эти звезды это горе в судьбу положили?

— В наказание. Для урока. В искупление, — повела рукой Арахна, припоминая то, что слышала от других.

— За что?

— За что-то в прошлом. Или будущем.

— Какая чушь, — скривился он. — Зачем наказывать? Зачем заставлять страдать?

— Вы разве не поняли? — рассмеялась Арахна. — Легче вверить все в чьи-то чужие руки, надеясь, что эти руки заботливы. А если эти руки бьют, проще принять, что эти удары заслужены.

— Проще, чем управлять своей жизнью самостоятельно? — Элоах удивленно вскинул брови.

— Да.

— Но почему?

— Потому что эти люди заняты. Им не до такой ерунды, как управление своей судьбой и жизнью.

— Чем же это они заняты? — рассмеялся Элоах.

— Игрой в эту жизнь.

— А они не могут просто остановить эту игру и…

— Нет, — замотала она головой. И длинные пряди черных волос перелетели на грудь.

— Но почему?

Она замолчала.

Задумчиво постучала кончиками пальцев друг о друга. И с глубокой печалью в голосе тихо ответила:

— Тогда они поймут, насколько они одиноки. Им не хватит никаких сил, чтобы охватить все мириады путей, из которых ткется явь — они лишь сойдут с ума.

— Как ты? — так же тихо спросил он.

— Как я.

— Но ты смогла вернуть себе разум.

— Это довольно спорно, — горько улыбнулась Арахна. — Если считать нормальными — их, то я точно безумна. Если считать их жизнь игрой, то моя игра как будто застыла, замерла, а я в ней — нет.

— Печально. Но я понимаю тебя.

Она глубоко вздохнула и уставилась в воду, на отражение неба.

Самсавеил отклонился и, упершись руками в доски пирса, запрокинул голову к облакам.

Он видел мириады закатов и рассветов. И они никогда не повторялись. Никогда-никогда. Как не повторялись облака.

Но вот звезды и непроглядная тьма бесконечности всегда были одинаковы. Те звезды жили очень долго. И будут жить еще столько же. Бесконечно до, бесконечно после.

И он вместе с ними.

— Однажды я остановил игру, — Элоах закрыл глаза, чтобы не видеть свою собеседницу. Ее бездонные паучьи глаза были похожи на бесконечное звездное небо. — И теперь со мной бок-обок мое одиночество. Вечное, пронизывающее, паутиной опутывающее.

Он думал, она прервет его. Но она молчала. И он продолжил:

— Я уже и не рад, что знаю, как устроен этот мир. Я больше ему не верю. Я не знаю ничего более ужасного, чем он, — болезненно улыбнулся Элоах. — И ничего более прекрасного не знаю тоже. Он у меня один. И я у себя один. И все они — одни. Заканчивая одну жизнь, несутся к другой, следующей, и дальше, и глубже, и больше. Есть хорошее в моем бессмертии — я не начинаю заново. А они повторяют, вертят это колесо снова и снова. И все ради чего? Зачем? Творят великие дела. Великие ли? Живут, дышат… Небо коптят и молятся звездам. И когда-то сквозь вечность все это закончится, сложится воедино. Все жизни, все истории. Закончится и будто сыгранная игра — отправится в коробку. Будто отыгранный спектакль — рухнет, куклы упадут в сундук, а декорации обратятся в пыль. И все станет одним. Единым. Вечность в пустоте. И она будет звенеть, насквозь пропитанная одиночеством того, часть которого мы есть. И все это больше не будет иметь смысла. Вся эта боль утонет, став ничем. Зачем вообще она есть? Для полноты картины того, единого, безмерно одинокого, коротающего истинную бесконечность игрой в мириады миров? Чудовищно. И у меня нет никаких сил это исправить. Я как будто всесилен, и этого — мало! И я подчиняюсь, опустив руки и повесив голову. Я подчиняюсь, рыдая от собственного бессилия и всесилия. Потому что мое одиночество душит меня, как душит оно того, кто всеобъемлющ, кто шире этого мира, кто там, за чертой бесконечности. И я ничем не могу помочь ни себе, ни ему, ни им.