Снегурочка, Лель и Мизгирь
Шрифт:
Вот я пальчиками вцепилась в его головушку курчавую, не хочу, чтобы он от меня отрывался, игры свои молодецкие останавливал.
Не могу сдержать я стонов своих утробных, диких. А он меня ласкает, дразнит. Вот рука его тискает моё тело мягкое, податливое, как испечённый мякиш хлебный золотистый, сжимает, вот он живот мой целует, всё ниже и ниже опускается.
Горю я вся, полыхаю от желания неудержимого, сама уже ножки свои раздвигаю, да сама молодца прошу, умоляю:
– Войди в меня, друг разлюбезный… – а сама ручками своими его рубаху алую стягиваю с него, да приникаю губками к его груди могучей да статной…
Вот он руку свою меж ножек моих заводит, да пальцами своими мою сластунью девичью дразнит, играется с ней.
– Ещё, ещё! – только и шепчу я ему сквозь сон, а он ухмыляется, да и спускается всё ниже к моим вратам заветным, и чувствую, как поцелуем тёплым и мокрым мои губы нижние запечатывает.
Нет мочи терпеть больше желание такое неистовое, хватаю я его руками своими, к себе прижать хочу, да только глядь: нет его! Исчез мой красавчик кучерявый. Только дымка сладкая у меня меж пальцев вьётся…
И слышу только призыв его страстный будто издалека доносится:
– Весна, Весна, приди!
Разлепляю веки, сажусь в постельке своей пуховой, да понимаю, что сон мне приснился чудесный. Такой сладкий, что до сих пор между ляжек словно медком намазано…
Гляжу за окошко, из своей спаленки, а там братец мой, Ярило, уже свою колесницу огненными конями запрягает: рвут они удила, бьют копытом острым, застоялись в стойле за зиму долгую, бесконечную.
Бешеным глазом зыркают, а по ветру пылающие гривы их развеваются.
Слышу я снова зов тот дивный и страстный:
– Весна, Весна, приди! – будто и взаправду меня кто-то кличет.
Смотрю из оконца на землю под собой, вижу, что вся она укрыта коркой ледяной, да только будто внизу маленькая точка огненная пылает, словно огонёк лучинки. Доносится вновь до меня призыв страстный:
– Весна, приди!
Понимаю я, что проспала я, не прогнала морозы лютые… А пробудили меня ото сна глубокого стоны да крики берендеев любовные, плотские, что из той избы аж до самых небес долетают. Долетела их жертва любовная до моего терема небесного!
Накидываю я наспех на себя рубашку свою шёлковую, алыми маками вышитую, да сарафан свой сверху пурпурный надеваю. Волосы золотые в косу тугую заплетаю, на ножки – сапожки сафьяновые натягиваю, да бегу поскорее к братцу своему, Яриле, на крылечко:
– Братец мой милый, скажи, какой месяц нынче на дворе?
– Да уж май, сестричка, – ухмыляется он, да в свою колесницу залазит.
– Как же так?! – ужасаюсь я. – Пропадёт ведь без меня Земля-матушка! Без тепла и любви моей! Скорее отвези меня вниз, к людям! К зверям моим да птичкам малым! Столько работы у меня, ведь на три месяца целых я опоздала! – кричу так, а сама пунцовым цветом заливаюсь, вспоминаю свой сон недавний постыдный и сладострастный.
Вот бы мне встретить когда-нибудь такого молодца…
– Ну что же, сестрица, сладко же ты спала нынче! Отвезу я тебя на землю, только знай, не отступит просто-так Зима лютая, не отдаст просто так своего полюбовника, Мороза, тебе!
– Больно надо! – вспыхиваю я очами гордо, только голову свою вверх вскидываю. – Какого ляда мне эта старуха костлявая ледяная да любовник её старый и седой? Найду и без него себе любимого по душе! – а у самой всё из головы не идёт образ того юноши прекрасного да жаркого…
– Но, огненные, ретивые, пошли! – бьёт-хлещет своим кнутом с молниями Ярило коней своих диких вороных, так, что вспыхивают она, как три кометы, да несут нас со всей мочи на землю, где Зима навеки поселилась…
Долетаем мы до Берендеева царства, кланяюсь я своему братцу Яриле низко в пояс:
– А дальше я сама, мой братец любезный. Теперь, как я пришла на землю, и ты ярче сиять на небушке и греть будешь.
Ярило на свою колесницу вскочил, да и помчался по небу майскому, весеннему.
Встаю я на землю стылую, утопаю в сугробах ледяных по самый пояс. Только там, где я ступаю, сразу же снега топятся, ручьи журчать весёлые начинают, да трава молодая изумрудная на свет вылезает. Иду я, ступаю по полям, лесам густым, чащам непроходимым, а вокруг меня всё расцветает, зеленеет, порхает и щебечет.
Вот и леса дымкой подёрнулись, вот и зайчики серые по кочкам скачут, подхожу я только к огромной поляне лесной, снегом глубоким укрытой, и вижу, что сидит на ней на троне высоком старец седой и грозный.
Смотрю я на него, и тут вдруг понимаю, что молодец это тот самый из моего сна! Только словно весь постаревший и дряхлый. Один взгляд его ледяным светом светится, да губы сквозь бороду седую влагой рубиновой винной блестят…
3
Только ступить я на поляну хочу, растопить корку ледяную, да будто стена невидимая вокруг неё. Снова я шаг вперёд делаю, да словно не пускают меня силы неведомые. Оглядываюсь назад: всё цветёт вокруг в лесу, зеленеет, братец мой Ярило по небу на своей колеснице скачет, а на поляне – всё февраль стылый вьюгой воет.
Сидит старец тот на троне, борода его вся инеем покрыта, волосы косматые на глаза спускаются, и вижу, что грудь его сковали цепи изо льдов сибирских выкованные.
Так вот почему не ушёл он вовремя из земель берендеевых. Не пускают его путы крепкие. Одолел сон его глубокий, полуобморочный, вижу я теперь, что не в себе он.
Разбежалась я и со всей прыти своей на поляну запрыгнула: раскололся лёд тонкий, который куполом её невидимым укрывал. Подхожу я к старцу могучему, провожу по его мощной груди ладонью своей тёплой, да вдруг как услышу голос страшный и сиплый, словно метель дикая завывать стала:
– Ты почто явилась сюда, волочайка божевольная? Убирайся обратно к себе в терем небесный, никому ты тут не сдалась, плёха-свербигузка!
Смотрю, выползает из-под елей лапластых змея не змея, а баба страшная, с лицом вытянутым, снулым, бледным, что у мертвяка. Шипит на меня, материться своим поганым ртом, ползёт по снегу, как сколопендра бледная, а ног у неё и рук – несметное количество!
Подползает она к ногам могучего старца, обвивается вокруг него клубком крепким, пробирается к сердцу его, как змея кольцом тугим сворачивается. Жалит его в грудь горячую, пьёт его кровь отравленную.