Чтение онлайн

Ослабевшая, оглушенная, совершенно потерянная, я бесшумно вернулась в прихожую, дала себе минуту. Глубоко дышала. Затем подхватила пакеты с продуктами и, навесив на лицо обычную улыбку, намеренно шелестя полиэтиленом, прошла на кухню.

— Да блажь очередная, — продолжил, видимо, начатую во время моего отсутствия тему Сергей Леонтьевич. — Эти доктора чего только ни наговорят. К ним раз попадешь, здоровым уже не вырвешься.

Воронов повернулся ко мне, мрачное выражение лица разгладилось. Он с улыбкой указал на лежавший телефон, одними губами выдал: «Отец», красноречивым жестом провел ребром ладони по шее, а потом громко сказал:

— Пап, Леся пришла.

— Леся! Замечательно!

Миша быстро забрал у меня пакеты, мягко поцеловал в губы, не заметив, что я не ответила.

— Добрый вечер, Сергей Леонтьевич, — бодро поздоровалась с невидимым собеседником.

— Здравствуй, красотка. Миха, дай-ка ей телефон, хочу взглянуть на будущую невестку, — ответил старший Воронов.

— Пап! — устало выдохнул его сын.

В следующий момент я перестала ощущать, что происходящее имеет ко мне какое-то отношение, все воспринималось будто бы со стороны. Я поговорила с Сергеем Леонтьевичем, вежливо расспрашивая о его здоровье и успехах в рыбной ловле, о самочувствии Татьяны Ивановны. Совершенно не помню его ответов. Потом, пока Миша заканчивал разговор, разобрала пакеты, приступила к готовке.

Словно все окружающее, действия, лица, события — подернулось дымкой и перестало иметь значение, отделившись от меня. Да и я сама — ледяная пустота, оболочка, сохраняющая все функции живого тела, но внутри жизни нет.

В таком состоянии я просуществовала ровно сутки. Ела, спала, работала, принимала душ, болтала, занималась любовью со своим (уже чужим и чуждым) мужчиной. Что самое примечательное — не размышляла о случившемся, не принимала никаких решений, крепко держала в узде эмоции. И незаметно распадалась на части.

А вечером на следующий день вернулась из офиса, достала чемодан и начала складывать вещи, повергнув Воронова в настоящий шок. С минуту он молчал, наблюдая за мной с каким-то полубезумным видом. Потом походил взад-вперед по комнате. В итоге спросил меня о причинах.

Я видела, что его растерянность перешла в злость и расстройство. Рассказать правду у меня не хватило духу. Струсила сказать, кем он был для меня, как сильно люблю его и очень не скоро остыну. Побоялась озвучить, чем больно ранил, что вовсе не хочу уходить, но другого выхода нет. Посчитала несправедливым упрекнуть в неспособности ответить моим ожиданиям, разделить со мной не только постель, но и жизнь.

Признайся я, устой скандал, обманом вынуди жениться, что бы это изменило? Заставила бы я полюбить себя? Нет. Повлекли бы за собой мои слова и действия желание не рассматривать меня как удобство и развлечение? Нет.

Вот поэтому на все его вопросы я ответила:

— Прости. Я вдруг поняла, что на самом деле не люблю тебя. Нам лучше расстаться. Так будет честнее.

В его глазах мелькнули разочарование и обида, но мужчина тут же взял себя в руки. Мрачно усмехнувшись, вопреки привычке язвительно резюмировать промолчал, кивнул в согласии и ушел в гостиную. Но вскоре вернулся. Как и прежде, спокойным, уверенным. Несокрушимым. Помог мне с вещами, вызвал такси.

Слезы и дикая боль, замешанные на гневе и отрезвлении, накатили позже. Долго они меня не мучили. Уже через пару дней я чувствовала себя хоть и сломленной, но обычной. Женщиной, которая в силах справиться с бедами и рассыпавшимися грезами.

С тех пор все, что нас связывает с Вороновым, — это работа в офисе. С какой огромной радостью я сменила бы ее, но уволиться по прошествии испытательного срока — худший вариант для моего резюме. Нормальные работодатели будут поглядывать с опаской и место мне, скорее всего, не дадут. Чтобы не испортить себе карьеру, придется как минимум год отработать в «Мегаполисе», а уж потом уходить.

Не то чтобы мне горько было видеть Мишу, но каждая встреча будто удар в солнечное сплетение: смятение, сокрушение, расстройство. Были минуты, когда я жалела, что ушла, что горда, ценю себя и не стала довольствоваться крошками со стола любимого мужчины (когда ты на голодном пайке, сойдет даже самая малость, да с пола есть будешь!). Но чаще понимала: да, по-прежнему испытываю чувства к человеку, которому не нужна в том смысле, в каком он нужен мне, и просто надо ждать, когда эту мысль примет и сердце. И прекратит колотиться и ныть, перестанет ждать теплого, ласкового взгляда, прежней улыбки, разбиваться о равнодушную вежливость, которой мы придерживались в общении, и безразличие.

В декабре в минорные лады моей жизни наконец-то начали закрадываться радостные ноты. В офисе я наладила свою работу так, чтобы как можно реже встречаться с Михаилом, меня послали на стажировку и даже немного повысили, поручив заниматься лишь консультированием клиентов, желающими приобрести квартиры в новостройках. Я сменила имидж, пару раз сходила с Алиной и старыми подругами в клуб, начала подыскивать жилье для съема, решив съехать от родителей.

Мне стало чуть легче, и я полагала, что к Новому году, когда возбуждение от предстоящих праздников, смены дат и связанных с ними надежд накаляет атмосферу практически до ее тления, совсем пойду на поправку, как вдруг нежданно-негаданно получила худшее известие в своей жизни.

Его принесла наша кадровичка Наталья Юрьевна, женщина необъятных размеров, нашедшая себя в организации совместного досуга сотрудников нашего офиса. О праздниках и пикниках, устроенных ею, ходили легенды, желающих отправиться в туры, которые устроила она, было более чем достаточно. И если уж Наталья Юрьевна за что-то, вернее, кого-то, бралась, отстраниться или отбрыкаться было крайне сложно.

На сей раз она взялась за меня.

— Так. — Наталья Юрьевна оценивающе оглядела мою фигуру, слишком мелкую для офисного кресла. Вероятно, так на рынке выбирают домашний скот фермеры с наметанным глазом. Я, впав в панику, мысленно отследила, презентабельно ли выгляжу (скромное темно-синее платье с воротником-стойкой и неглубоким декольте, собранные в «ракушку» волосы и прозрачный дневной макияж проверяла около получаса назад, все было в порядке).

— Будешь Снегурочкой, — выдала женщина.

— То есть? — Я недоуменно уставилась на нее. — Разве еще в ноябре не…

— Якушин ногу сломал позавчера. Какой из него Дед Мороз? — оборвала меня собеседница, посверлив недобрым взглядом, будто это я стала причиной травмы мужчины. — Я уговорила Воронова, но буквально тут же Ира отказалась быть Снегурочкой. Что делать? Правильно — заменить тобой. Что-то не ясно?

— Все не ясно. — Я убрала пальцы с клавиатуры, перестав печатать, и повернула кресло к Наталье Юрьевне. Свое спокойствие надо отвоевать во что бы то ни стало. Никаких «союзов» с Вороновым у меня быть не может. — Я не артистка, у меня не выйдет.

— Все женщины артистки, — хохотнула кадровичка. — Все у тебя выйдет. И скромность, между прочим, Снегурочку очень красит.

— Типаж у меня не тот. Какая из меня ледяная дева?

— Самая что ни на есть! — уперла руки в бока собеседница. — Волосы светлые…

— Русые. Это омбре. Я просто осветлила концы.

— Под шапкой корни все равно скроются. К тому же Снегурки с такой длинной косой у нас еще не было.

— А глаза? Они у меня зеленые. Их куда? За очки?

— Глаза как глаза. Очень красивые. Цвет отличный и у меня нареканий не вызывает.