Снежная робинзонада
Шрифт:
Вечерами мы сидели над учебниками, наставлениями, инструкциями и руководствами, изучая все тонкости нашей науки. Особенно трудно давалось нам определение облачности. Существует десять форм, двадцать видов и около сорока разновидностей облаков, и все это определяется визуально, то есть на глаз, без всяких приборов. Не всегда выручал даже специальный красочный «Атлас облаков». На первые наблюдения ходили втроем: чего не знал один, подсказывали другие. Я, знакомый с метеорологией только по университетскому курсу, не представлял себе, сколько нужно знать рядовому наблюдателю Гидрометслужбы. В установке приборов, в наблюдениях, в обработке здесь царил твердый, нерушимый порядок. Хотя мы были особой станцией, не обслуживающей авиатрассы, не дающей материалов для составления сводок погоды, метеонаблюдения мы вели и обрабатывали так же, как это делалось и на всех остальных метеостанциях. Точность и единообразие в наблюдениях — главные законы нашей службы.
В обязанности метеорологов входили также топка печей и приготовление пищи. Жутко вспоминать блюда, приготовленные неопытными парнями на чадящем примусе без знакомства с «Книгой о вкусной и здоровой пище». Супы подгорали снизу, оставаясь сверху холодными; круглые хлебцы приобретали такую твердость, что могли служить колесами для небольшого паровоза; пересоленные каши были не съедобнее солончаков. При этом продукты таяли гораздо быстрее, чем это было предусмотрено. Но в конце концов готовить мы научились.
…Побежали по снегу, шипя и извиваясь, быстрые тусклые струи поземки, загудели метели, и скоро на поверхности снега от землянки остались лишь две отдушины: одна маленькая, с голубоватым дымком, вторая несколько пошире, откуда временами появлялись на свет странные бородатые существа с закопченными физиономиями.
В землянке было темно, дымно и душно. Иногда начинала гаснуть горевшая круглые сутки керосиновая лампа. Тогда мы открывали дверь, и в клубах белого, холодного пара в землянку втекал свежий воздух.
Небольшую железную печурку топили бурым ангренским углем, несколько сот килограммов которого завезли караваном в начале ноября. Тяга была плохая, трубу часто забивало снегом. А однажды после метели, раскрыв открывавшуюся внутрь дверь землянки, мы увидели перед собой сплошную белую стену. Пришлось «выкапываться».
Задымленность землянки проверяли по небольшому окошечку, которое мы регулярно расчищали. Если сквозь дым окошка не видно — значит, открывай, проветривай.
Печь обычно топили днем, но как-то раз Гена затопил ее вечером. Мы уснули, а под утро снегопад забил трубу. Утром, выходя из землянки на наблюдения, Володя вдруг покачнулся и упал. «Саша, — услышал я слабый голос, — сходи на метеоплощадку, я не могу, голова что-то кружится». «Эх, до чего дохлый народ пошел!» — недовольно заворчал я, выкарабкиваясь из теплых глубин спального мешка. Быстро оделся, шагнул через порог… В уши ударил звон, окружающий мир бешено завертелся и опрокинулся. Я рухнул в снег рядом с Володей. «Угар!» — наконец дошло до моего сознания. С трудом я дополз до площадки, сделал наблюдения. Затем на целый день мы открыли в землянке дверь. Гидрологов, как обычно, дома не было. До самого вечера мы с Володей бродили вокруг землянки, приходя в себя, а Гена отлеживался внутри.
Новый год я встречал один. Все остальные спустились для каких-то срочных гидрологических работ к устью Иерташа и должны были подняться на станцию на следующий день, 1 января.
По обычаю всех зимовщиков, ровно в двенадцать часов ночи я дал салют из всего имевшегося на станции огнестрельного оружия: двустволки и «мелкаша». Звуки выстрелов растаяли в плывущей над горами тишине.
Из-за скованных льдами и снегами вершин Тянь-Шаня неслышно и невидимо шагнул Новый год. Высокое темное небо рассыпалось искрящимися звездами. Дико, холодно, безмолвно и безлюдно, как и тысячелетия назад.
И вдруг я увидел крошечную красноватую искорку, неторопливо плывшую между звездами. Спутник! Вы помните, ровесники, как жадно искали мы в то время безоблачными ночами эти искры разума, брошенные человеком в бездну космоса? Здравствуй, сын Международного геофизического года! Разная у нас с тобой высота, но путь один. Это путь науки.
Через три часа мелодичный звон кремлевских курантов возвестит, что Новый год пришел и в мое родное Подмосковье. А я встречаю его здесь, среди заснеженных горных хребтов, и значит, на своем месте.
В минуты отдыха
В землянке тишина, лишь чуть слышно шелестит по крыше поземка. Душно, дымно, зато тепло. На столе коптит лампа с треснувшим стеклом. В углу под нарами скребутся мыши. Потрескивает от жара раскаленная железная печка, тонко поет стоящий на ней чайник.
Все зимовщики дома. Гидрологи обсуждают проект водомерного поста на Четыксае, правом притоке Кызылчи. При этом один что-то записывает, другой приспосабливает для просушки мокрый комбинезон. Гена, передав мне дежурство, крепко спит в мешке из теплых собачьих шкур. Минимум десяток псов расстались со своей шубой во имя такого комфорта. А мы с Володей крутим ручки старого приемника, словно циклоп посматривающего на нас из темноты своим единственным красным глазом. Свистят и поют радиоволны, трещит морзянка, сменяются голоса, плывет музыка.
Но мы ищем не это.
И вот сквозь помехи до нас долетает необычайно чистый, хрустально звонкий и прозрачный высокий женский голос: «Роман, Роман, я Кондор, я Кондор, перехожу на прием…» Радистка неизвестного нам аэродрома вызывала другой. Мы ее давно знали и в то же время не знали совсем. Но ее голос заменял нам самую красивую музыку. Она произносила номера самолетов, сводки погоды, позывные аэропортов, но мы этого не слышали. Для нас звучала лишь мелодия ее голоса.
Даже представители старшего, женатого поколения затихают. Вот картина, должно быть: небритые прокопченные личности сидят у приемника и слушают девичий голос. Кто она, что за таинственный «Кондор»? Этого мы никогда не узнаем…
Иногда вечерами мы подсоединяли звукосниматель патефона к приемнику и «крутили» наши немногочисленные пластинки: «Караваньеро», «Ветви в окне, а на них апельсины» (увы, не в нашем окне!)… В одной из песен были слова: «Хорошую цепь я сегодня достану, на цепь я тебя посажу». Володя Черносков решил, что это больше относится к собакам, чем к людям. Он провел в конуру провод, установил динамик и дал концерт для четвероногих. Бедные псы сидели возле своего домика, из которого неслись унылые звуки, и подпевали протяжным дуэтом. Упоминание о цепи повергало их в тоску.
Когда надоедали пластинки и не звучал в эфире голос «Кондора», мы искали радиомаяки. Всем нравилась песня «Как нежно море голубое», напоминавшая каждому о той, что ждала его, ждет или будет когда-нибудь ждать.
Слабый свет керосиновой лампы не помешал нам по нескольку раз перечитать всю имевшуюся на станции литературу. Совсем не скучно, оказывается, перечитывать. Каждый раз открываешь что-нибудь новое, не замеченное раньше.
Ни у кого из нас не было большого багажа, набора вещей, которые мы обычно считаем совершенно необходимыми, но без которых можем обойтись. Фотоаппарат, смена белья, несколько любимых книг, а все остальное — спецодежда и казенный инвентарь.
Багажом были наши мечты, планы, наша романтика. Кызылча для нас была не обычной долиной небольшой горной речушки, а настоящей «терра инкогнита», краем неведомых дорожек и невиданных зверей, страной самых удивительных приключений, местом, где может свершаться невозможное. Честно говоря, такой Кызылча для меня была все годы моего пребывания в горах. 8а каждым поворотом, в каждой долине и ущелье я ожидал встретить удивительное. И то, что ущелье или долина оказывались похожими на десятки других таких же ущелий и долин, не только не разрушало, но, напротив, еще сильнее укрепляло мою веру, что вот уж в следующий раз меня обязательно ждет необычайное.