Чтение онлайн

– Вот, слышал – вернулись вы, – делится Дарий, – Повидаться приехал. А Ильяс, не знаешь, где?

Инне встречается со мной взглядом. От него веет злостью и леденящим холодом боли. Он молчит, не спеша дать ответ на нежеланный, неприятный вопрос, повисающий в воздухе. И избегает смотреть на приехавшего издалека старого друга.

– Дар… – наконец, Инне с трудом произносит, – Ильяс… Он… Он… погиб. С нами нет его больше…

Кожа Дария будто сереет. Он разнимает вмиг онемевшие губы и тихо шепчет:

– Ты шутишь, да? – сам себе не веря, он говорит, – Шутишь?..

– Нет, – отвечает твердо Инне.

Дарий вытирает вдруг выступившие на лбу капельки горклого пота. Его сердце стучит бешено, быстро.

– Он не мог умереть. Не мог! – кричит мужчина отчаянно, и в голосе его мне чудится пронзительно острая талая боль, – Он жив! – не в силах найти в себе силы поверить, он машет головой.

– Нет, – подходит к нему вдруг появившийся Брас, – Твой брат мертв. Мы все видели.

– Как? – едва-едва произносит весь бледный, словно неживой Дарий.

Инне смотрит на меня с яростной поглощающей ненавистью и сквозь зубы шипит:

– Волки его загрызли.

Потухший взор брата Ильяса вдруг проясняется:

– Какие волки в Кобрине? – спрашивает он, и в его тихом голосе мне чудится след появляющейся надежды. Вот только он не ведает, где, на самом деле, скончался светлоглазый айвинец…

– Что ты говоришь, Инне? – ругает приятеля Брас и почти беззвучно, чтобы Дарий не слышал, угрожающе добавляет, – Таррум услышит – за такие слова следом отправишься за почившим, – и только после мужчине, узнавшему страшную весть, поясняет, – Ильяс ослушался приказа норта. А тот, сам знаешь, на расправу скор…

– Ослушался? – Дарий, не веря, переспрашивает, – Ильяс?..

– Да, – отвечает Инне, смотря куда угодно, но не на того, кому говорит.

– Да быть того не может! – гневно восклицает брат погибшего, – Ильяс воевал с Таррумом в Красной битве! Прикрывал ему спину! Верен был!

– Твой брат хорошо служил своему норту, – примирительно говорит Брас, – Но все-таки обстоятельства сложились так, что он вынужден был поступить так, как поступил.

– Приказа, сказываешь, ослушался! Да что сделал Ильяс такого? Почему Таррум не проучил его, не сослал моего брата долой с глаз в провинцию? Почему норт предпочел выбрать ему смерть? Ведь Ильяс не раз жизнь тому спасал, раны чужие на себя принимая.

– Не могу рассказать тебе, Дарий. Прости. Но за тот приказ, поверь, убить норт вправе был.

– Лжете вы! – кричит Дарий с яростью.

– Дар, послушай… – просит Инне. Но друг его прерывает:

– Нет! Ни слова больше!

Дарий уходит. Лишившийся сил, он ступает тяжело, грузно. Звук его шагов уносит вдаль по коридору звучное эхо. А на темнеющий впереди силуэт смотреть мне столь нелегко, что в грудной клетке чувствую, как боль изнутри режет.

– Как бы дел не натворил, – бормочет Инне.

– Не натворит, – машет Брас головой, а затем мне ожесточенно, пока нет никого постороннего рядом, бросает, – Что застыла, шавка? Чего вылезла из своей конуры?

Я рычу, скаля клыки. И хоть не страшна я должна быть ему, Брас все равно на шаг отступает. Но все же в чем-то он прав: сама жалею, что здесь оказалась. Не хочу до дрожи, до одури видеть больше брата Ильяса, глядеть в белесо-светлые знакомые большие глаза.

И сама я виновата, что из комнаты вышла. Мою дверь-то закрывать прекратили, жаль только из поместья так легко не выберешься – тут за мной неустанно следят: прислушиваются к каждому едва слышному шороху, внимательно наблюдают за малейшими колебаниями черных теней, не давая мне и шанса, намека, на такой желанно несбыточный и прекрасный побег.

Ведь зверя сколь не корми, все равно его, дикого, в лес тянуть будет…

***

Поморщившись, норт пьет холодную горькую воду. Оскоминой ложится она на язык, жалит его иглами. Но все же проглатывает Ларре неприятное и терпко-кислое лекарство, вяжущее рот. А сам ведь уже ни слабости, ни сил упадка не чувствует. Между тем лекарь его поучает:

– Виллендский снежнеягодник крайне опасен, – терпеливо разъясняет он, – А плоды его самые ядовитые среди кустарников этого рода. Вам, норт, повезло, что у меня оказался нужный антидот. А яд этот ведь очень коварен: если вы сейчас прекратите отвары пить, недуг к вам вскоре вернется.

Меж тем перед глазами Ларре стоит лицо бывшего друга. Того, что сам отраву в вино терпкое ему и добавил. Предал он своего норта. Не пожалел. Не поскупился на яд.

И до последнего ведь свое участие отрицал. Божился, клялся, обещанья давал. А лицо ведь до боли честное, что так поверить ему и хочется. Лицемер. Обыграл Ларре да как легко!

А подчинить его, как прежде волчицу, Таррум уже не мог – не в силах был. Больной, он и Лию-то с трудом прижал, а как она рвалась, гадина! Сдавленная силой его могущества, солгать ему не могла – пришлось ей поверить, не пытаясь снова прибегнуть к дремлющему в крови беспокойному колдовству, не пытаясь на Аэдана-предателя его нагнести.

А рука у норта ведь чуть не дрогнула. Чего стоило ему держать ее прямо, протягивая другу чашу с гадкой презренной отравой, что пришлось у лекаря взять. И Аэдан принял ее, обхватил, дрожа всем телом. Заглянул в злюще-черные глаза своего господина и тихо так произнес:

– Пусть это будет последняя ваша ошибка, норт. Береги себя, Ларре!

Береги себя… Таррум безумно смеется, вспоминая. Чего ради ему сейчас думать об этом? Родителей давно унесла незрячая, а друзей и подавно нет. Одна служба тягостная теперь осталась ему.

Ларре закрывает глаза. И сквозь тонкие на них веки видит, как оседает Аэдан и хрипит, хватаясь за горло. Изо рта его катится белая буйная пена, а малахитово-серые глаза закатываются и наверх смотрят. На белках виднеются кровяно-красные извитые ленты-сосуды. Лопаясь, они все сплошь в страшно-алый окрашивают. Аэдана рвет, выворачивает прямо на пол, на дорогой прежде мягкий бергский ковер.

Его не жаль. Жаль, что Ларре доверился ему, этому мерзкому, гнусному ничтожеству. А тот ведь не выдал таинственного врага даже, умолчал, кого ради старался.

Интересно, Таррум тоже валялся так, в бессилии хватаясь за горло, будто желая то разорвать? «Мучайся, друг, – тогда подумал Ларре, – Страдай, как я!»

Потом жизнь в глазах Аэдана погасла: сперва напоминала она тлеющий уголь, затем огонь силы притих, чтобы навсегда исчезнуть. Поверженное тело предателя унесли слуги. Ларре не желал знать, что с ним стало потом.

Сейчас Таррум думает о другом. О письме, что в тот проклятый вечер, когда отравили его, за ужином получил. Которое читал, наслаждаясь лиеским выдержанным рубиново-блестящим вином.