Чтение онлайн

Впрочем, колодец лишь казался колодцем. На самом деле вверху грани его смыкались, подобно лепесткам заснувшего бутона. Непонятно, как вообще Ром мог упасть в него. Разве что каким-то невероятным образом снизу. Но и внизу грани колодца смыкались. Это отлично знал Ром-мальчик, вдоль и поперек обскользивший все, что только мог. Правильнее всего место, где Ром распался на отражения, следовало бы назвать трехгранной капсулой. Но если это так, то почему в ней светят звезды и месяц?

– Я хочу домой, – захныкала Ром-девочка и тут же потребовала: – Придумай же что-нибудь!

– Эй, приятель! – крикнул Ром-мальчик Рому-третьему, стоявшему к ним спиной. – Может, ты знаешь, где мы оказались и как отсюда выбраться?

Ром-третий ничего не ответил, но как-то странно приподнял плечи. Словно собрался пожать ими в недоумении, но вдруг передумал. И тут…

– Ты слышишь их?! – радостно воскликнул Ром-мальчик. – Так дерзко могут звенеть лишь абордажные крюки!

– Какие еще крюки? – нахмурила брови Ром-девочка.

– Абордажные крюки в спины будущих поколений! Теперь мы спасены!

– А я никакого дерзкого звона не слышу, – сказала Ром-девочка. – Зато я слышу колыбельную песню. И еще – тихий стук спиц. В крайнем случае – вязальных крючков. И уж никак – дерзких и ржавых абордажных крючьев.

– Смотри, вон их канаты! – Ром-мальчик с восторгом смотрел в пустое пространство колодца.

Да, колодец, превративший Рома в тройное отражение, по-прежнему был пуст. И все-таки в нем раскачивались канаты. Они были воображаемые, и потому обычный глаз не смог бы их заметить. Но ведь глаза Рома-мальчика были особенными. И он знал, что только воображаемые канаты могли помочь попавшему в трехгранный колодец. Настоящие, пусть даже самые крепкие канаты тут бы не пригодились, потому что за них никакое отражение не смогло бы ухватиться. Поймать и вцепиться в настоящий канат может лишь то, что есть, а в воображаемый – даже то, чего нет. Это, во-первых. А во-вторых, настоящий канат только сейчас настоящий. Он может сгнить и разорваться в любую минуту, он может лопнуть от чрезмерного напряжения. А воображаемый – никогда! Никакое напряжение, никакие тяжести ему не страшны.

– Эй, канаты, ко мне! – закричал Ром-мальчик, и канаты послушно поплыли к нему.

Едва они коснулись одной грани колодца, как тут же вместе с вцепившимся в них Ромом-мальчиком перекинулись к другой. Канаты заплясали и запрыгали по всему колодцу, и за них крепко держался Ром.

"А где же тот третий?" – сам себя спросил он, всматриваясь в третью грань колодца.

Третья грань с загадочным отражением была пустой. Возможно, канаты так прыгали по колодцу, что зацепили и третье отражение, хотя оно и стояло к ним спиной. А возможно, оно соединилось с мальчиком каким-то другим, только ему ведомым способом. Как бы то ни было, Ром снова стал самим собой. Теперь он почувствовал, что избежал смертельной опасности остаться здесь навсегда, и ему вовсе не хотелось утруждать голову размышлениями – кем же все-таки был тот третий. Ему вполне хватало впечатлений после того, как он побыл тремя отражениями, одно из которых оказалось к тому же девчонкой. Грудь Рома, хотя его сердце было по-прежнему потерянным, теперь жгла ненависть к ведьме. "Я с тобой еще посчитаюсь, Алина!" – думал Ром, и глаза его хищно блестели.

Нужно было выбираться из колодца.

– За дело, абордажные крюки! За дело! – закричал мальчик. – Спины будущих поколений заждались вас!

Канаты натянулись, и Ром, хлопнув, как пробка, вылетел из колодца.

Он очутился в тихой, благоухающей дремлющими травами долине. Солнце еще не взошло, но небо уже расцветало, радуясь его приближению. По всей долине – от горизонта до горизонта – бесшумно плыли странные фигуры. Они были бело-зеленого цвета, словно ягоды незрелой клубники, и прозрачные, как весенние сосульки. "Ах, вот как выглядят еще не рожденные поколения!" – подумал мальчик, с любопытством всматриваясь в них. Но любопытство его быстро пропало – каждый, еще не рожденный человек, был безлик и похож на другого. Нельзя было даже определить, кем он будет – мужчиной или женщиной. Когда фигуры прихотью ветерка соприкасались, раздавался негромкий жужжащий звук, и в травы, будто невидимая фреза прошлась по невидимому металлу, сыпались зеленоватые искры.

Про себя Ром отметил, что фигуры грядущих поколений плывут по долине как-то неподобающе грустно, словно не догадываясь о своем предстоящем рождении. Или же догадываясь, но отнюдь этому не восхищаясь. Так уныло бредет к доске не выучивший урок под пристальным взором строгой учительницы.

Следом за фигурами в направлении горизонта, из-за которого должно было взойти солнце, тянулись воображаемые канаты с воображаемыми абордажными крюками, спасшие мальчика. Теперь их пути лежали сквозь травы, но травы этого не замечали. Как не замечала птица, спящая с открытыми глазами и с зернышками утренней росы на хохолке и крыльях.

Вдруг один из канатов натянулся, что-то щелкнуло, и через голову Рома перелетел маленький предмет. Мальчик быстро обернулся и увидел перед собой странного незнакомца. Он был в строгом сером костюме, галстуке и обут в высокие сапоги. Но главная странность заключалась не в его одежде, а в том, что голова и туловище незнакомца были обращены в одну сторону, а ноги, вопреки анатомической логике, – в другую. Незнакомец смотрел на Рома выпученными, будто только что хлебнул кипятку, глазами и держал в руках костяную пуговицу с медным ободком.

– Кто ты? – спросил Ром.

Вместо ответа незнакомец изумленно посмотрел на пуговицу и сказал:

– Вот поймал. Пуговица. Летучая.

– Как же, поймал бы ты меня, если бы я сама того не захотела, – сказала пуговица.

Незнакомец небрежно сунул пуговицу в карман, провел рукой по волосам, желая привести их в порядок, но на самом деле еще более их взлохмачивая и откашлялся, как это обычно делают, когда хотят сказать нечто значительное:

– Моя фамилия Ой-ой-ой, – сказал он и снова откашлялся. – А имя мое Йо-йо-йо. Так меня зовут все мои многочисленные родители.

– Как это – многочисленные? – удивился Ром. – У каждого человека только двое родителей. Или ты, может быть, из грядущего, где все по-другому?

– Насчет грядущего ничего сказать не могу, бывать там никогда еще не доводилось, но родителей у меня действительно немало. Можно сказать, хоть пруд пруди. Подавляющее их большинство – дворники и нефтяные магнаты. Иной раз попадаются среди них инженеры, а также повара, торговцы недвижимостью и галантереей. Есть даже один доктор и кастелянша, которая, впрочем, раньше была известной дрессировщицей львов, – не без гордости сказал Йо-йо-йо.

Не давая Рому времени обдумать услышанное, Йо-йо-йо сообщил, что по профессии он бухгалтер, работает коммивояжером и заодно дирижером, а числится плотником, хотя все убеждены, что на самом деле он фотограф топ-моделей. Йо-йо-йо заявил также, что ему девяносто семь лет от роду, но никто не может дать ему на вид больше пятнадцати.

– Если ты не веришь, посмотри свидетельство о моем рождении! – с жаром воскликнул он и вытащил из рукава потрепанную бумажку, на которой был нарисован дом с колоннами, а внизу написано: "Дом, удостоившийся славного рождения".

– Теперь-то ты убедился, что мне семьсот лет? – спросил Йо-йо-йо и, словно ошеломленный таким своим почтенным возрастом, с изумлением оглядел себя.

Затем он тряхнул головой, как бы отгоняя нахлынувшие мысли, и стал сетовать, что все в его жизни происходит не так, как ему хочется, а наоборот.

– Посмотри на мои ноги! – воскликнул Йо-йо-йо. – Из-за их необычной направленности я вынужден ходить в сапогах, потому что не могу завязать шнурки на штиблетах, которыми, как назло, забиты все полки в моем доме. Да что сапоги! Все не так, все наоборот в моей жизни! Стоит мне захотеть спать, ноги против моей воли сами собой начинают плясать, когда же я захочу сплясать и спеть, то почему-то мгновенно валюсь с ног и засыпаю, а если вздумаю прогуляться, дороги встают на дыбы, и я падаю ничком на землю. С таким исключительным телосложением мне была бы самая стать поступить в учителя, – неожиданно закончил свою речь Йо-йо-йо.