Чтение онлайн

Их изысканно встретили служители-Сунги, обходительно препроводили в большую гостиную; скорее, даже не комнату, а залу. Изумило обилие зелени прямо внутри этой залы: здесь росли пальмы из Кафны, какие-то карликовые деревья, вились плющи и где-то в клетке пронзительно пела канарейка.

Потолок посередине был застеклён, прямо как купол стаамса Сидны.

— Амончик! Друг! — пронзительно вскричал кто-то, да так, что Миланэ вздрогнула. Она даже не заметила эту далёкую компанию в дальнем углу.

Синга и лев обнялись, держась руками за локти друг друга.

— Что-как, Талси? — просторечно обратился к нему Синга.

— Да вот сидим, посиживаем. Эй, раз так, давай послушаем, это… Я пригласил флейтисток — вот такие! — сидят в гостевых комнатах, ждут.

— Не надо, у меня голова раскалывается, — раздался вялый голос.

— Не надо? И не надо. Пошли!

Миланэ последовала за Сингой и хозяином. Они подошли, и дочь Сидны ощутила на себе взгляды. Первой очень капризно вопросила-поинтересовалась молодая особа:

— Сингушка, это кто с тобой?

— Ашаи моего рода, Эллазиши.

— О! Ашаи? — весь встрепенулся Талса-хозяин, словно только теперь её увидел. — А да, та самая, которую взял твой отец? Какая приятная встреча. Талса.

— Ваалу-Миланэ-Белсарра, — ответила дочь Сидны, постеснявшись добавить «из рода Нарзаи».

— Не сочти за труды, Миланиши, — мгновенно освоился с её номеном этот Талса-хозяин, да так непринуждённо, что она даже не обиделась, скорее напротив, — присоединяйся к нам. Ничего, если я буду избегать номена? Правда? Чего бы ты хотела, скажи, прошу?

— Пожалуй, мне досаждает крошечная жажда, — придумала Миланэ.

Ей ничего не хотелось на самом деле. Но стало любопытно.

В её расположение попала целая стопка ковров, огромная, широченная, высотой в колено. На таких же коврах возлегали, опираясь о горы подушек, и остальные участники компании. Все сидели, образовав большой круг, шагов в пять, не меньше. Слева от неё разместился Синга, будто у себя дома, перевернувшись на живот; далее на подушках, вытянув лапы, восседал Талса, радушный и крайне симпатичный молодой лев, свободный в манерах; далее, скромно поджав лапы, неподвижно восседала львица безумной красоты (умри от зависти любая) с благородными и грустными чертами, напоминая изваяние неведомого скульптора-гения; подле неё возлегала, закинув лапу на лапу, та самая капризная особа в очень дорогом и весьма безвкусном наряде, роста высокого и окраса золотосветлого; особняком сидел лев, который никак не вписывался в эту молодую компанию — лет сорока, тучный, заросший, с громадными золотыми перстнями на смешных пальцах, сопящий и лениво уплетающий куски мяса, и он был единственным, перед кем стоял крошечный столик с большой тарелкой; справа от Миланэ с хитро-блудливым взглядом, иронической полуулыбкой и нагловатой мордашкой, подогнув под себя лапу, играя хвостом, сидел тёмный, молодой лев.

— Снова с отцом не успел поговорить, — вот так пожаловался Синга.

— У сенаторов сейчас много работы, — улыбался хозяин.

Толстый львище отряхнул пальцы и посмотрел на Миланэ, старательно жуя с полным ртом. Потом снова обратил внимание на пищу.

— Они с императором готовят новую войну, — добавил Талса.

— Я так не люблю, когда разговор заходит о Легате и войне. Ничего в этом не понимаю! Правда, Ланшан? — капризно-пошло тянула звуки эта Эллазиши (Эллази, да?).

— А? Да… — изваяние скульптора-гения отозвалось мягким, тихоньким, льнущим ввысь голосом.

Это безумно. Это поразительно.

Миланэ впервые в жизни почувствовала укус зависти, глядя на другую самку. Родись такой — и больше ничего не надо. Гениально. Безупречно. Катарсис.

— Мой отец постоянно говорит, что она несвоевременна, — Синга предложил своей Ашаи винограда, но та отказалась, покачав головкой.

— Не бывает своевременных войн, Синга, — снова улыбнулся хозяин. И сразу хлопнул в ладоши: — Флейстисток! Флейтисток сюда! — требовал он, махая кому-то руками позади Миланэ.

— Да не надо… — угрюмо отозвался толстый обжора, вытирая жирные пальцы о белоснежное полотенце.

— Да прям таки, — отозвался симпатичный-нагловатый, одновременно придвигаясь чуть ближе к Миланэ, с правой стороны. — Вспоминаю эти два года, как самые лучшие в жизни.

Синга посмотрел на него, выглядывая из-за плеча дочери Сидны:

— Какие два года?

— В Легате, — по-самцовому небрежно и саркастично ответил темногривец.

— Ай, Манутай, разве ты был на войне? — смешно округлила глаза Эллазиши-Эллази.

Толстяк засмеялся, аж ему крошки брызнули изо рта, вслед за ним хихикнул и Синга. Миланэ покосилась на него, потом обратила взор на черногривца.

— Вся моя жизнь — война, милая, — подмигнул тот капризной.

Безупречная красота, изваяние, робко взмахнула хвостом и вздохнула; прекрасные уголки рта опустились вниз.

— Всё, сладкие мои. Флейтистки уже идут, — объявил Талса, улёгшись поудобнее.

— О, твою мать, — застонал толстяк.

— Сир Сатарина, надо потерпеть чуть-чуть, — увещевал хозяин-Талса. — Отдыхать надо высоко, с приобщением к искусству. Мы ведь Сунги.

— Оооо, — сидел сир Сатарина с куском жареного мяса в руке, а потом в сердцах бросил его на тарелку. — Мы ведь Сунги.

Вошли три львицы в длинных, воздушно-струящихся белых платьях с мастерской драпировкой. Миланэ сопровождала их взглядом: как они совершили в унисон книксен для слушателей; как вместе уселись на небольшие креслица, вмиг принесённые многочисленной прислугой; как изготовились к игре на своих флейтах. Всё делали то же самое, за исключением Ланшаны-красоты и Сатарины-жирдяя. Первая сидела в своей печали, величественная и одновременно такая беззащитная; второй сидел с абсолютно дурацки открытым ртом, часто мигал глазами, облизывал губы, а потом и вовсе схватился за скулы в фарсовом отчаянии.

Миланэ услышала плавнотихие звуки: нечто незнакомое, но очень приятное. Она приготовилась, навострила уши, потому что слушать нужно внимательно — так требуется по нраву и этикету.

Но поведение остальных градировало от равнодушного до чудовищного; кроме Ланшаны, конечно — она тоже внимала. Талса восседал с чувством выполненного долга и улыбался чему-то своему, глядя в потолок; полулежащая Эллази подпирала щёку ладонью с выражением скуки; Синга, вроде как душа поэтичная, протягивал руки за виноградинами, но скрытно; Ману тыкал ножичком в яблоко; но самым большим чудовищем оказался, естественно, сир Сатарина. Он сидел, закрыв морду руками, иногда отрывал небольшой кусок мяса, запихивая в рот. Потом и вовсе свалился на спину, как таракан.

Казалось, все эти чудовищности проходят мимо флейтисток; не тут-то было:

— Великие охотницы, я так не могу! Вы даже не слушаете, и даже не притворяетесь, что слушаете! — в бесконечным возмущением сказала одна из них, прервавшись на самой коде.

Флейтистка встала и ушла. Установилась большая неловкость.

— Просим извинений, добрые Сунги, — сказали её подруги, переглянулись и торопливо ушли за обиженной.

Впечатлённая Миланэ долго не могла пошевелиться, но зато мог Талса: он развёл руками, глупо захохотал, а потом добавил: