Чтение онлайн

— Конечно, — Миланэ с подругой вошла под колоннаду внутреннего двора. — Если увидишь Шасну, то обязательно передай. Просто приходи, просто побеседуем. Мы так давно не собирались на наши посиделки.

— Согласна, — заулыбалась Айни, но поверхностно; улыбка вдруг пропала с её красивого лица, и она добавила с меланхолией, глядя в сторону-вниз: — Я согласна…

— Что такое? — ощутила её Миланэ.

Та вдруг беззащитно обняла себя и совершила почти что немыслимое: прильнула спиной к гладко-круглой, белой колонне.

— Волнуюсь.

И тут же обрела над собою власть и отпрянула от своей опоры, а ладони свершили жест открытости: левая держит правую за запястье у солнечного сплетения, правая — ладонью к небу.

— Сколько осталось? — спросила Миланэ, хотя прекрасно знала сколько.

— Десять дней… Знаешь, что самое ужасное? В эту неделю не дают никаких заданий, никаких служений. Ничего делать не надо. Раньше я думала, что это хорошо. А теперь поняла, как это трудно — сидеть без дела в ожидании…

— Не печалься. Я с тобой. Мы и об этом поговорим.

— Милани, я передам Шасне. Около восьми, хорошо?

— Хорошо.

— А пока: красивого дня.

— Уж вечер.

— Пока бьёт свет, то есть надежда, — уходила Ваалу-Айнэсваала

Миланэ вошла вовнутрь ещё одного зала, поприветствовала ещё нескольких знакомых сестёр. Пошла прямо, к широкому коридору, поплыла мимо его стен с узорами. Стены всех коридоров в Сидне имеют на стенках широкую полоску с узором, причём каждый коридор несёт свою, отличную от остальных; каждый из этих узоров принадлежит определённой провинции, например, андарианские узоры шли по длинному коридору на втором этаже, в левом крыле, который вёл в большой зал с замысловатым названием «Зал прекрасного действия»; в нём (да и не только в нём) ученицы до нытья в лапах и руках повторяют жесты, упражняются в позах (как нужно возлегать, сидеть, стоять, преклоняться — предусмотрены почти все случаи жизни) и оттачивают искусство танца. В другом крыле есть «Зал прекрасного покоя», поменьше размером, в котором (и не только в нём) учат одеваться, прихорашиваться, приводить себя в порядок, научают манерам. Миланэ всегда удивлялась такому разделению; ей, как и многим, казалось, что значительно разумнее упражняться в позах в Зале прекрасного покоя, и вообще, такое разделение казалось надуманным.

Она толкнула дверь и вошла в приёмную Админы. Её встретила огромная люстра на потолке, широкая стойка и запах бумаги.

— Доброго вечера, слышащая Ваала, — первой, согласно правилам, поприветствовала её престарелая служащая.

— Этот вечер прекрасен, — облокотилась о стойку Миланэ, положив перед собою комментарии. — Пожалуйста, пусть львица примет: Ваалу-Миланэ-Белсарра, восемьсот третий год, прибыла из Марны, исполнив поручение, отданное наставницей Ваалу-Хильзари.

В восемьсот третьем году прошла её Церемония Совершеннолетия.

— Сейчас, одно мгновение…

Служащая начала ворошить бумаги, а Миланэ осмотрелась. В приёмной, кроме неё и ещё двух служащих сидела львица-Ашаи совершенно тёмного, почти коричневого окраса, крупного сложения; по виду, очевидно, свободная наставница; с нею была и маленькая, лет десять-двенадцать, ученица-найси. Они вместе о чём-то грустили, сидя на низеньком диванчике перед маленьким столиком.

«Приехали после Круга Трёх на приём. И неудачно, наверное», — подумалось Миланэ.

— Размещение новых комментариев… в библиотеке Марны… к вероборческим книгам. Верно? — отвлекла служащая.

— Да, верно.

— Хорошо. Наша библиотека уже закрыта, поэтому я их опечатаю и передам завтра. Также мы уведомим Ваалу-Хильзари, — привычной скороговоркой тараторила львица, протягивая на подпись книгу-реестр и заодно протягивая бумажку, чтобы Миланэ застамповала её для опечатывания комментариев.

— Миланэ!

Надо же, вот неожиданность: это она, это — наставница Хильзари!

Сама Хильзари всегда воплощала собою живой, собирательный, классический образ Ашаи-наставницы. Роста не высокого, не низкого, сложения не крупного, но и не хрупкого, почти всегда в пласисе тёмных оттенков с длинным шлейфом, свисающим спереди-справа, с пояса (негласный признак наставниц); возраст её совершенно стёрт, и ей одинаково можно определить как тридцать, так и пятьдесят лет. Всегда немного торопливая, зачастую нетерпеливая, иногда — с толикой жёсткости, даже жестокости, но в то же время всё понимающая, всё чувствующая и предчувствующая, в меру строгая, в меру мягкая, поощряющая почти всё, кроме излишеств, твёрдой веры и добропорядочного отношения к своим обязанностям. Глаза карие, небольшие, нос остренький, окрас — самый обычный — светлое золото.

— Восславим Ваала, видящая свет Ваалу-Хильзари.

— Да восславим, слышащая. Милани, я успела по тебе соскучиться, — обняла ученицу Хильзари. — Как только узнала, что ты прибыла, так сразу сюда. Всё сделала?

— Сделала, моя наставница. Вот как раз отдаю старые комментарии.

— Ладненько, сдавай побыстрее, и пойдём, есть дела.

— Ваалу-Миланэ пусть не забудет о стампе, — напомнила о себе служащая Админы.

— Да, да. Конечно, — спохватилась Миланэ. — Вот, прошу.

— Спасибо, всего прекрасного.

— И львице.

— Всё? Закончили? — поинтересовалась наставница.

— Да-да, всё, — кивнула служащая, отвлёкшись на другую работу.

— Пошли, Миланэ.

«Хммм, куда это мы?..», — подумала Миланэ, когда они направились не к выходу из приёмной, а налево, где находилось представительно Палаты, а вместе с нею — Имперского Надзора Веры.

Вдруг её сердце сжали тиски мгновенного страха.

Промелькнула совершенно невозможная мысль: «Знают!». И тут же утихла. Совершенно невозможно, чтобы наставница, которую она знала столько лет, взяла да и отправила её в Надзор.

За дверью был ещё один зал, полный небольших колонн. Впереди их ждала широкая лестница, которая вела к амарах дисциплария.

Хильзари взглянула на свою ученицу.

— Что с тобой?

Пришлось вскользь соврать:

— Приятие… Иногда меня охватывает волнение.

— Эти страхи, эти страхи. Хоть кто-нибудь может не воображать из Приятия пытку? — вздохнула Хильзари, на ходу кивнув другой сестрине, что шла навстречу.

— Ваалу-Хильзари спокойно себя вела перед своим Приятием?

— Нет. Но это не значит, что никто на это не способен, — развевался шлейф наставницы от быстро-уверенной походки.

— А что у нас за дела? Куда идём?

— Тебя после приезда хотела видеть амарах, лично.

Признаться, неожиданно.

— Какая честь… Но зачем, наставница знает?

Ваалу-Хильзари пошла намного медленнее, а потом и вовсе приостановилась:

— Видимо, настал час узнать, — сказала она со вздохом, склонив голову набок, — что тебя ждёт после Приятия.

Она не хотела отпускать Миланэ. Ей вообще всегда было трудно отпускать в мир учениц, к которым привязалась. Дочь Андарии оказалась одной из таких; и сейчас наставница желала сказать много хороших слов, прежде чем отпустит её на этот разговор. Она понятия не имела, что именно амарах хочет сообщить, но была уверена, что пришёл час личной беседы амарах с ученицей перед Приятием — через него проходит каждая дисциплара; обычно на нём, в общих чертах, дисциплара и узнаёт, куда уедет отдавать долг служения на ближайшие несколько лет.

По многолетнему опыту Хильзари знала, что чем раньше вызывают на эту беседу, тем хуже и труднее будет назначение. Прекрасно зная, что у Миланэ отличный дар игнимары, помня о её хорошем знании похоронных и траурных ритуалов, и опыте на Востоке, Хильзари небезосновательно боялась того, что её снова отправят на Восток, в Первый или Второй Восточный Доминат, в какой-нибудь из штабов Легаты, чтобы служить воинам, и — самое главное — сжигать их огнём Ваала, когда они падут; и уже не как ученицу, а как полноценную сестру, а это — надолго… Незавидная судьба: там, в конечном итоге, только неизбывная тоска, тоска, тоска, смерть, истеричные интриги, и снова тоска… И Ваалу-Хильзари знала полно Ашаи-Китрах, которые после служения на Востоке изменялись до неузнаваемости. Поэтому в голосе наставницы тускнела печаль, и она без особой радости вела ученицу к Ваалу-Леенайни. «Кому-то это надо делать», — бессмысленно утешалась Хильзари. — «Кому-то надо».