Снова домой
Шрифт:
«Господи, Фрэнсис, – подумала она. – Где ты? Ты мне сейчас так нужен!»
Она раскачивалась в кресле, уставясь в окно, за которым виднелись наплывающие друг на друга кроны деревьев. Ее удивил рассказанный Энджелом сон о том, как он играет в мяч с маленьким сыном. Она была потрясена откровениями, прозвучавшими во время разговора. Но где-то в глубине души, в тех ее закоулках, которые были скрыты от самой Мадлен, она радовалась, что Энджел хотя бы однажды думал об их возможном ребенке и что иногда, может быть, думал и о ней самой. И внезапно Мадлен захотела рассказать ему все о Лине, захотела сорвать печать с тайны, которую хранила столько долгих лет. Ей захотелось протянуть руку человеку, которого она прежде так сильно любила, и увести его отсюда... уйти с ним далеко-далеко, вспоминая прежние добрые времена.
Она играла этими мыслями, двигаясь все дальше и дальше в прошлое, в то самое прошлое, которое так отчаянно пыталась когда-то забыть.
Это было в августе, душным вечером, когда Мадлен осознала наконец, что забеременела. Поначалу она почувствовала себя счастливой. Они с Энджелом столько раз мечтали лунными ночами о том, что поженятся, что у них будут дети и что ни один из них никогда не будет больше страдать от одиночества. Но когда она рассказала о будущем ребенке Энджелу, все произошло совсем не так, как Мадлен себе представляла. Она хорошо помнила, как сидела в том мрачном, грязном трейлере, дышала табачным дымом от сигареты его матери и шепотом поверяла ему свой секрет.
Да, он говорил разные слова, убеждал ее в своей любви, в том, что всегда будет с ней рядом, но Мадлен видела выражение его глаз, наполненных страхом и неуверенностью. Энджел не хотел, не был готов к появлению ребенка, и, прочитав это в его взгляде, Мадлен уже не могла больше верить его словам.
Мадлен даже не знала хорошенько, что ей теперь делать. Ей было шестнадцать, ему – семнадцать, обоим казалось, что они бессмертны, оба думали, что своей любовью смогут заслониться от окружающей их жестокости жизни.
Но от этой жестокости и грязи некуда было деться.
Как только Александр Хиллиард разузнал, что его безупречная дочь беременна, он чуть с ума не сошел. Запер ее в комнате, повесил на окна решетки. Все слезы, все мольбы Мадлен не возымели на него никакого действия. Он категорически заявил, что она обязана сделать аборт и что после этого они навсегда забудут о случившемся. Он не позволит, чтобы это разрушило ее будущее...
Она томилась в своей холодной, безупречно обставленной комнате несколько дней, почти все время проводя у окна, все ожидая, когда наконец появится Энджел.
И он пришел. Она увидела стройную тень, стоявшую возле границы их участка. Мадлен прилипла к оконному стеклу, выкрикивая во весь голос его имя, однако Энджел ничего не услышал.
Мадлен видела, как он двинулся по выложенной кирпичом дорожке, как потом скрылся в доме. Она припала ухом к двери, ловя шум приближающихся шагов.
Но за дверью было тихо.
Через пятнадцать минут – самых долгих и томительных в ее жизни – Энджел покинул дом. Мадлен опять приникла к окну. У самых ворот Энджел обернулся и оглядел фасад дома.
Их взгляды наконец встретились. Он медленно, очень медленно покачал головой и отправился прочь. Ей казалось, что она смогла даже разглядеть слезы в его глазах. Но возможно, это был дождь. Мадлен так никогда и не узнала это наверняка.
Когда же он ушел, она все надеялась, что пройдет сколько-то времени и Энджел вернется. Но это были напрасные ожидания.
На следующий вечер, услышав на улице тарахтение мотора, Мадлен отдернула шторы и приникла к стеклу. У обочины дороги, глядя на ее окно, на новеньком, отделанном хромированным металлом мотоцикле «харлей-дэвидсон» сидел Энджел.
В эту минуту Мадлен поняла: он взял деньги у ее отца.
Теперь сомнений не оставалось – он и вправду плакал. Устало и равнодушно махнув рукой на прощание, Энджел укатил прочь.
Это был последний раз, когда Мадлен видела Энджела Демарко. Последний – до той самой минуты, пока они не встретились в палате интенсивной терапии. Ему требовалось спасать жизнь.
Она знала, что Энджел был уверен: она непременно сделает аборт. Алекс наверняка сказал ему, что ни о каком ребенке и речи быть не может.
Так зачем же сейчас она опять разворошила старое, которое столько лет никто не вспоминал? Ведь, говоря по совести, она ровным счетом ничего не знала о том человеке, который лежал сейчас в палате в конце коридора. Другое дело, что ей было известно, кем он некогда был. Мальчишкой, умчавшимся от ответственности на новеньком «харлей-дэвидсоне».
Люди совершенно не меняются. Мадлен ничуть не сомневалась, что дикий необузданный семнадцатилетний парень все еще живет в этом уставшем и больном тридцатичетырехлетнем пациенте кардиоотделения.
Живы взгляд и улыбка. И этого будет вполне достаточно, чтобы Лина растаяла – как некогда растаяла сама Мадлен.
Она вздрогнула. Прикрыв на секунду глаза, Мадлен представила, как Лина убегает от холодной и безупречной матери, которая все всегда делает неправильно. Убегает, очарованная улыбкой Энджела. И никогда не вернется.
Такие картины могли бы, пожалуй, испугать прежнюю Мадлен, но не нынешнюю. Мадлен устала скрытничать и лгать, у нее больше не было сил наблюдать за тем, как дочь скатывается в какую-то бездну. Мадлен знала – всегда знала, – что ей не удастся всю жизнь простоять на обочине дороги. Ей надоело бояться.
Энджел может разбить Лине сердце, может принести девочке много горя – но возможно также, что ничего подобного не произойдет. Именно эта надежда поддерживала Мадлен еще недавно. «Может, и не произойдет...»
Может, прошлое – это совсем не то. что она думала, не какое-то монументальное, мертвое скопление событий.
Пожалуй, прошлое было не только расплывчатым, но и могло навевать мысли о прощении. Может, Лина и Энджел сумеют разбудить все лучшее в душах друг друга, спасти друг друга от тоски и одиночества.
Мадлен очень верила в это.
Он опаздывал – как всегда.
Фрэнсис с силой давил на педаль газа, ожидая, когда же автомобиль наконец повинуется ему. Машина была старенькой: ее трясло, мотор натужно урчал. Стоявшая у Фрэнсиса внизу между ног чашка кофе того и гляди могла расплескаться.
Покрытая гравием, петляющая дорога сделала поворот влево, затем вправо, потом опять влево, змеясь между высоких деревьев.
Фрэнсис взбирался по склону, постоянно поворачивая, и взгляду его то и дело открывалась река, протекавшая в долине. Наконец, с опозданием почти на целый час, он увидел написанную от руки табличку местного курорта. Фрэнсис выехал на широкую дорогу с двумя полосами движения и смог наконец дать передышку утомленному акселератору.