Чтение онлайн

– Помню! Это Богиня, у которой руки всегда за спиной, и в одной руке у нее вместо ладони – солнце, а во второй – луна. Захочет – вытащит солнце, а захочет – луну! – выпалил ребенок, вдогонку протараторив кусочек стихотворения, который помнил из тех рассказов:

Ее улыбка вьюгу гонит,

Ее ухмылка в ступор вводит,

Капризен нрав ее, увы!

От всех нарочно руки скроет,

Взмах левой – души все порхают,

Взмах правой – те бегут во тьме,

И челядь глаз поднять не смея,

В молитвах головы склонив,

Трепещут, вот она – Гатэа!

– Ух-ты! Помнишь! – похвалила она, прижав его к себе и напечатав звонкий поцелуй на макушке сына. – Да, верно. Они верили, что восход солнца или луны – это ее каприз. Даже когда были обычные тучи, скрывавшие солнце, они думали, что это она, гневаясь на людей, прячет солнечную руку за своей спиной. Поэтому молились на нее и делали подношения… ну, давали ей подарки, чтобы ублажить ее. Они тогда не знали того, что знаем мы. Что солнце это?.. – вопросительно протянула она, призывая сына продолжить.

– Это большая звезда в небе!

– Верно! И что, как папа тебе объяснял, день и ночь всегда сменяют друг друга по очереди, потому что Земля постоянно вращается вокруг себя, и когда она поворачивается одной стороной к Солнцу, то на этой стороне Земли день, а на другой, соответственно, ночь. И Гатэа тут вовсе ни при чем.

– Но мне нравятся такие истории!

– О-о, мне тоже. Так вот, точно так же люди думали, что земля – это мама, мать всего живого на земле, поэтому, кстати, и говорят: «Земля-Матушка». И люди верили, что урожай на земле зависел исключительно от ее настроения. И в знак поклонения и признания ее силы, они подносили ей кровь будущей мамы – мамы человека, как бы прося, чтобы земля была плодородной, а урожай хорошим…

– Но Айка еще маленькая, чтобы быть мамой, – вдруг перебил ее Дамир.

– Верно, но у девочек есть определенный момент, который наступает у всех по-разному, когда ее тело дает знак, что оно начинает созревать и готово физически иметь в будущем ребенка в животе. Так вот, этим знаком служит кровь, которая начинает немного течь из влагалища девочки.

– Кровь? Оттуда откуда дети рождаются? – сконфуженно выдохнул Дамир, указывая на гениталии мамы. – Как из раны?

– Да, отсюда. Но это не рана, это совершенно нормальная вещь у девочек и женщин. Это примерно так же как… как… как когда ты простудишься, и у тебя из носа течет; так же и у девочек, но это не болезнь, а реакция организма. И не всегда, а только иногда, примерно раз в месяц.

– А это больно?

– Нет, не больно, скорее неудобно. Так вот такую кровь раньше считали священной, потому что она была знаком того, что девочка становилась способной стать матерью. Но только та кровь, которая появлялась у девочки в самый-самый первый раз. Поэтому у некоторых народов, если весной у девочки появлялась такая кровь, это считалось очень хорошей приметой; люди верили, что таким образом Мать-Земля посылала знак, что она добра к людям и что урожай будет хорошим. Они брали такую кровь и брызгали ею землю, в благодарность за ее доброту и в знак поклонения Матери-Земле. Другие народы верили, что такая кровь обладает волшебной силой: если побрызгать ее на землю, она станет плодородной. Были и такие народы, которые считали, что она обладает целительными свойствами и ею врачевали больных, ну лечили их. А к таким девочкам все народы относились почти по-королевски в этот период, чуть ли не на руках их носили. Так они думали, потому что многого не знали в те далекие времена. Они не знали, что урожай зависит от многих вещей: от погоды, от дождей и снега, и от многих других причин, и что кровь на самом деле ничего не решает. Понимаешь?

– У Айки сейчас течет кровь в первый раз?

– Да, у нее это было на прошлой неделе. И это называется менструация.

– Тогда я должен носить ее на руках! – почти подпрыгнув, выпалил он, вызвав сияющую улыбку матери. – Я сильный! Я могу! – чуть ли не вскрикнул он, приняв типичную позу культуриста, демонстрирующего бицепсы, но потом вдруг сник, вспомнив вчерашнюю драку, и то, что плакал после; рывком соскочил со стула и пристыженный своими же мыслями выбежал из дома.

Айгуль же выглянула в окно и позвала дочь, чтобы поведать об этом разговоре, дабы Дамир не застал свою сестру врасплох.

* * *

…Темная, темная вода, глубокая. Шум воды и чей-то крик… Темно, туманно и нестерпимо влажно, аж трудно дышать. Что-то сковало грудь, слова нейдут, застряли в горле… Ноги вдруг почувствовали песчаное дно берега, но не двигаются дальше, словно вкопанные, а двигаться нужно, очень нужно… Чей-то пронзительный крик в ушах: «Вижу! Вижу!» Руки неподъемны, словно скованы чем-то. Но чем? Он медленно опускает свой взор и видит липкую, густую тину на руках, она-то и тянет вниз, не дает идти, а идти-то ой как нужно… И вдруг голову озаряет мысль: «Вот оно что!..»

Слегка дернулась нога, он проснулся, приоткрыл глаза. Была глубокая ночь. Он продолжал лежать, не двигаясь и не переворачиваясь; пытался вполне проснуться, а не заснуть сразу, чтобы не видеть тот же сон. Еще в далекой юности подметил, что если ночью проснуться и в полудреме тут же заснуть, то можно увидеть продолжение сна. А этот сон он видеть не хотел, хотя видел его часто. Его не покидало ощущение, даже уверенность, граничащая со знанием, что, умирая, этот сон или его подобие будет последним фрагментом в его сознании. В последнее время мысли о смерти посещали его часто. Может быть потому, что ему было уже восемьдесят два года. И последние сорок пять из них были одинокими; бурными годами, но одинокими. Видимо, то была цена за такую жизнь. Он почти ни о чем не жалел. Вот только сон, этот сон…

Проснувшись рано утром, за завтраком принял фундаментальное решение, что ездить теперь никуда не будет. Все, хватит! Все эти поездки, в особенности перелеты, его сильно изматывают. Сесиль права, в его возрасте не пристало так часто колесить по свету, особенно в дальние и длительные командировки. Хотя он был убежден, что именно активная деятельность и путешествия продлевают жизнь и держат его и его разум в тонусе. Ясности его ума действительно завидовали многие.

«Да и количество лекций в университете пора бы сократить, старый уже, – продолжал мысленно он, – не пожилой, не в преклонном возрасте, а именно старый». Сирена проезжавшей на улице машины скорой помощи была в полной синхронии с его невеселыми мыслями. «Словно нарочно», – подметил он.

Утро было его самым любимым временем дня. Звуки просыпающегося города бодрили его, обещая продолжение дня, суля бессмертие. Утро дарит надежду. Видимо поэтому почти все люди в преклонном возрасте встают спозаранку.

Закат его жизни наступал стремительно, он это чувствовал. Ощущал это не каким-то шестым чувством, а всеми фибрами своего тела и разума, видел это в зеркале, в общении с людьми, в их участившихся снисходительных взглядах.

Будучи по жизни весьма наблюдательным человеком, да еще и склонным к самоанализу, он подметил, что если раньше, по утрам, во время своих обязательных утренних прогулок, планировал свои ближайшие дела и проекты, то в последнее время больше предавался воспоминаниям: о том, что было, чего не было, и что могло бы быть, если бы кривая жизни не привела его туда, куда привела почти полвека назад. Вся его жизнь была поделена на «до» и «после» того события; будто в течение одной человеческой жизни две разные жизни прожил. Даже сейчас, оборачиваясь назад, не мог с уверенностью сказать, какую бы теперь выбрал.

Было время, было человеческое счастье. Простое, как у всех. Был рядом любимый человек, близкий и душой, и телом, которому был нужен, и с которым делил все чаяния, радости и трудности, и особенно грандиозные планы на жизнь. На всю жизнь. Было успокаивающее ощущение быть нужным кому-то, быть свидетелем чьей-то жизни и знать, что и твоя маленькая жизнь в этой огромной вселенной для кого-то важна, по крайней мере для еще одного человека. Было время, когда смотрел на мир двумя парами глаз. Время, когда ловил уважительные и по-хорошему завистливые взгляды окружающих, знакомых и близких. Время, когда стремление к личному счастью, настолько естественное само по себе, определяло все в жизни: мысли, мечты и стремления. И казалось, что оно будет длиться вечно. Все это было.