Чтение онлайн

Стоит ли это делать?

Со злостью вонзаю в землю лопату и вздрагиваю от хруста, когда металл встречается с чем-то более твердым.

Я нашла их.

Дальше я осторожно разгребаю землю руками, спустившись в вырытую яму. Странные очертания, вырисовываются перед моими глазами, а пальцы ломит от каждого соприкосновения с предметом. В темноте, нам все кажется, куда более пугающим, чем есть на самом деле. С прерывистым вдохом и я откинула куда-то в сторону, дальше от себя, собачий череп с дырой во лбу, которую я пробила лопатой. Но ощущение костей все еще осталось на подушечках пальцев. Все тело била крупная дрожь, и я в истерике зарылась ладонями в землю, теплую на этой глубине, пытаясь отдать то, что принадлежит ей, желая избавиться от этого проклятого чувства, словно я все еще держу голову пса. Я шептала себе под нос что-то невнятное, бормотала несвязный бред, пытаясь вспомнить как дышать, а потом поняла... ведь я действительно нахожусь в могиле. Одним движением, я выпрямилась, встала на ноги и попыталась выбраться из ямы, но у меня не получалась. В панике и ужасе, я брыкалась и впивалась руками в землю, пока под ногами хрустели собачьи ребра. Сухими комьями земля осыпалась под моими ладонями, падала мне в лицо и на волосы, на одежду, засыпала обувь. Я сама себя хоронила.

Вся дрожа, я с трудом выползла из ямы, которую сама же для себя выкопала, сердце в груди отдавалось глухими неровными ударами. Я прятала лицо в сияющем под луной снегу, медленно успокаиваясь. Виной всему недостаток сна, да и только. (Плохая отговорка, знаю.) Если бы я тогда подняла голову, то увидела бы напротив своего лица тот самый череп. Волна страха сошла на нет, но я все равно не отважилась вновь лезть в могилу. Вглядываясь в темноту и остерегаясь смотреть на кости, я цеплялась взглядом за каждую деталь, пока не увидела под позвоночником черный полиэтиленовый пакет. Плотно зажав рот рукой, словно боясь пробудить этого пса, я заставила себя проглотить всхлипы и подавила стон, который вот-вот вырвался бы из моей груди, как только подошвы тяжелых ботинок коснулись позвоночника. Осторожно отодвинув кости в сторону, я попыталась достать пакеты. Один поддался сразу, с тихим пластиковым грохотом я осторожно опустила его на край могилы. Второй был больше, плоский, а под ним еще один точно такой же.

Теперь все это начало обретать смысл. Я приехала сюда, чтобы найти, - и я нашла. Теперь у меня были прямые доказательства виновности Маяковски. В моих руках был топор, который опустится на его шею; петля, которая подобно змее затянется на ней; пуля, которая пронзит его сердце, кинжал, яд, - все. В моих руках было все, что способно убить Ричарда, и я могла стать его палачом, я могла в ту же секунду позвонить в полицию, это учли бы, мне бы не светила тюрьма, условное, домашний арест, исправительные работы, но не тюрьма. Мое наказание смягчило бы убийство. Убийство Ричарда Маяковски. В ту самую секунду, в моих руках была та власть, что могла бы помочь избежать казни Маяковски, как я могла не воспользоваться ей. Его жизнь была в моих руках, и я не собиралась ее обрывать, я не собиралась уподобляться ему. Он заслужил наказания, но не смерти. Куда хуже ему будет сидеть всю жизнь в четырех стенах, одиночество хуже, смерть просто освободит его от всего, - так я отговаривала себя от мысли, что сама жалею Ричарда, что сама не желаю его смерти. Он заслужил наказания, но никто не вправе забирать его жизнь, так же как и он не имел прав на жизнь тех трех несчастных. Он будет убит, законно, правосудием. Но даже узаконенное убийство, ни на секунду не перестает быть актом насилия, не перестает быть убийством, а соответственно так же является преступлением.

Я не понимала что в них такого. Что такого отталкивающего было в картинах Маяковски? Я смотрела, пытаясь вызвать у себя хоть каплю отвращения, но, как бы ни старалась, ничего подобного я не чувствовала. Картин всего было семь. Все холсты были одного размера, кроме одного, на него мне действительно было тяжело смотреть.

Пять - безусловно, прекрасны. Отталкивающие в первые секунды, а затем манящие.

Провокация.

Пять из семи были провокациями. Чистой воды провокациями. Они словно кричали: "Я все отрицаю! Все в этом мире неправильно!". Девушки в цветах и с оружием в руках, раненные истекающие кровью, дети в слезах и с голодными глазами, мужчины, слабые и истощенные и наоборот: сильные и здоровые люди, но в самом худшем своем свете, в котором только может предстать человек, тела их были разными, но всех их объединяло единое отсутствие пропорций, Маяковски, словно назло, нарушал их и цветы, на каждой картине были цветы. Весь ужас, всю грязь Ричард украшал цветами. Оголенные кости и вырванные артерии, мускулы отдельно от кожи - они были под покровом цветов.

Скупые на цвета и точность, небрежные, грубые - такими выходят картины из-под его кисти. А затем, словно в порыве ярости, он скрывает всю техническую сдержанность и отрицание под алыми брызгами. Они ложатся поверх других цветов, перекрывая их. Вульгарные пятна по-хозяйски располагается на холсте, словно кровяной сок, что фонтаном бьет из артерии. Злость захватывала его, а еще обида, вместе они вынуждали уничтожать всю живость рваных мазков.

И все что имеет значение - красный.

Все что вы видите - красный, красный, красный...

Маяковски писал для себя. Словно хотел показать самому себе что творится в его голове.

Местами его работы противоречили одна другой. Но от этого не были хуже. Маяковски выражал благие мысли. Он высмеивал людские пороки. Ричард в голос смеялся над всем человечеством. Это все было видно в его работах. Его взгляды, его идеи... Если бы он попал в правильное общество, то был бы признан. Нашлись бы люди, способные правильно его понять.

Одной из этих трех картин, - был мой протрет. Больше остальных по размеру, мне было больно смотреть на него. Маяковски словно взял мою душу, вывернул наизнанку и надел на каркас, вместо холста. Ту маленькую девочку, которой он встретил меня впервые, он словно знал очень хорошо, даже слишком. И дело был не в том как он написан, наоборот, это была самая аккуратная работа из всех семи. Это было мое лицо, до мелочей. И глаза были мои. В них-то все и было. Заплаканные глаза потерянной пятнадцатилетней девочки, испуганной, незнающей, куда ей идти и что дальше делать. Именно так я смотрела тогда, именно такой я была, и Ричард это увидел. И такой я осталась в его памяти. Изменилась ли я?

Последние две картины, написанные Маяковски - порождение израненной души. Боль ребенка. Бессмысленная злость, бессмысленное насилие. Они поистине ужасали. Эти работы Ричарда написаны, словно разными людьми. Агрессия, ярость - все самые худшие эмоции он выплеснул здесь. Словно это все копилось внутри многое-многое время, а потом в один день покинуло границы дозволенного, вырвалось наружу с болью, будто крик.

Вот тогда я успокоилась, наконец-то нашла покой, только когда искусство стрелами пронзило мое горло.

Во втором пакете были видеокассеты. И под мягкий шорох и шум, проигрываемых видео, я засыпала в гостиной на диване, наблюдая за жизнью Ричарда и за миром вокруг него. Злые и добрые ребята в школе, и чужая компания, миловидная девушка, похороны которой были в ясный погожий день и ливень, когда хоронили отца Маяковски. Тот парень, который всегда носил с собой флягу в университет, радостный вопль с дипломом в руках (смех самого Ричарда на фоне и уголок его собственного диплома, иногда попадающий в кадр) и его взволнованное лицо в ночь миллениума. Первая зеленая апрельская дымка на деревьях и последняя сентябрьская гроза. Я провалилась в сон под шепот молодого человека с серыми глазами, что так ярко переливаются, пока он, смеясь, указывает на закат, в тот редкий момент, когда он сам попадает в кадр. И я спала спокойно, ничто не тревожило меня, я даже не сразу увидела сон. Я физически чувствовала что сплю, понимала это и наслаждалась, потому что я лежала, без чувства страха, паника отступила, и на ее место пришел покой.

***

Я словно смотрела на себя со стороны. Мне было пятнадцать. Снова. Я стояла ослепленная белым светом в пустоте, вокруг меня не было ничего. Свет вокруг был идеальным, какого не существует в природ, и невозможно представить обычным человечески глазом, кипельно-белым. Не верилось в реальность происходящего. Кажется, это был сон. Хотя нет, это точно был сон, без сомнений.

Очертания вокруг появились не сразу, сначала углы и потолок, затем на полу становится ясно видно узор дерева, на светлом паркете. Вокруг меня оказывается комната, белый уже не так сильно резал глаза. Окна на стенах, приоткрылись под напором мягкого ветра и, согретая солнечным светом, ветвь сирени легла на деревянный, выкрашенный белой краской, подоконник, протянув мягкую лапу прямо из сада. В такой светлой пустоте не сразу удается заметить мужчину, который медленно подходит к окну. На его лице появилась нежная улыбка, когда он протягивает руку к цветам.

– Я невероятно люблю этот запах, - он оборачивается, на его губах играет все та же улыбка, а в глазах те самые искорки счастья, что я видела на видеокассетах. Маяковски выглядит моложе, лет на десять-двенадцать точно. Счастливее, он был гораздо счастливее, чем на записях, не уверена, что кто-то видел его таким хоть раз.

– Да, - его слова меня не удивили, словно я и сама знала это давно.
– Поэтому они и цветут сейчас здесь, так близко к окну.

– Как будто ты хоть что-то в этом понимаешь, - Ричард протягивает ко мне руку и я, не по своей воле, а по его, подхожу ближе.

– Ни капли, - смеюсь в ответ, а затем снова затихаю, когда он приобнимает меня за плечи и прижимается губами к моему лбу. Но я не чувствую страха или желания оттолкнуть его. Все это так естественно для меня, словно так и должно было быть. Всегда должно было быть. Но неизвестно откуда пробивается отвратительное осознание, что все это теперь не имеет смыла. И почему-то мне кажется, это я все испортила.

– Я думал, ты поступишь умнее и останешься дома, - Ричард отстраняется и заставляет меня взглянуть на него.