Чтение онлайн

Леонардо и Сандро молчали. Ветер свистел и бился в скалах, словно запыхавшееся войско, и в его голосе можно было расслышать шёпот тысяч голосов, отдалённый гул бури, сотни наречий, смешавшихся в вавилонской сумятице, мягкий шорох — словно в непроглядной тьме ночи невозможно было ни воевать, ни говорить громко.

— Пора, — сказал Куан. — Я передам ангелам приказ вылетать.

— Я сделаю это, — сказал Леонардо.

— Ты должен следить за ними в свою увеличительную трубу, чтобы известить нас, когда они взлетят.

Леонардо протянул ему подзорную трубу.

— Калиф велел тебе оставаться со мной, — напомнил Куан. — Ты не должен лететь на своей машине.

Леонардо безошибочно уловил в его голосе иронию.

— А велел ли тебе калиф написать за него письмо? — осведомился он. — И запечатать его печатью?

Миткаль и ещё пятеро юных евнухов с волнением ожидали посланца с приказом вылетать. Они были одеты на турецкий манер, чтобы не бросаться в глаза внутри замка. Тут же апатично сидели стражники, тоже ожидая своего часа: когда планеры взлетят, они присоединятся к отряду Куана. Шесть планеров были укрыты и привязаны к скалам, иначе бы их унесло прочь или разбило о камни.

— Что ты здесь делаешь, Леонардо? — спросил Миткаль.

Радуясь тому, что видит мальчика, Леонардо поклонился и сказал:

— Я посланец. Пора.

Услышав это, стражники и ангелы тотчас принялись открывать планеры, которые были густо натёрты тушью или ещё чем-то в этом роде и стали чёрными, как ночное небо. Леонардо помог евнухам подготовить машины и сказал одному из них, что полетит вместо него. Мальчик был с виду лет тринадцати — четырнадцати, жилистый и угрюмый, с лицом гладким и тонким, как у красивой женщины. Он глянул на Миткаля и сказал:

— Это я должен лететь.

Миткаль всё ещё препирался с мальчиком, когда тот выхватил нож и бросился на Леонардо. Тот был уже в полётной сбруе и, сопротивляясь ветру, подтягивал вверх крылья — он полагал первым прыгнуть с утёса. Он отпрянул, а один из стражников перехватил мальчика и так же апатично швырнул с обрыва в пустоту. Двое других стражников ухватились за планер Леонардо, чтобы его раньше времени не унесло ветром. Юные евнухи, избранные для высокой миссии, с ужасом смотрели на смерть своего сотоварища, а один из ангелов, уже отвязавший свою машину, выхватил кинжал, словно мог сразиться как равный с массивным, закалённым в битвах стражником. Леонардо хотел вмешаться, когда Миткаль сказал:

— Оставь его. — Он говорил это, глядя на стражника. — Мы убьём его позже. Ты сомневаешься в этом? — Стражник глупо ухмылялся. — Сомневаешься, что мы с тобой на равных?

— Ветер нужный, — сказал Леонардо. — Миткаль, ты будешь командовать или я? — Он ещё позаботится об этом стражнике... позже.

Миткаль кивнул ангелу, стоявшему дальше всех на утёсе. С помощью двоих стражников он надел сбрую — планер на его спине напоминал панцирь черепахи, хотя в воздухе мальчик будет попросту висеть под ним. Затем ангел прыгнул навстречу ветру, начал стремительно снижаться, а затем по длинной дуге полетел прочь — словно падающий лист превратился вдруг в птицу. Один за другим, с большим интервалом попрыгали с утёса и другие ангелы, и каждый полетел к иному месту на крепостном вале, к замку, безжизненной тенью стоявшему перед ними.

Когда на утёсе остались лишь Миткаль и Леонардо, мальчик подал знак Леонардо — была его очередь прыгать. Стражники отступили, чтобы освободить ему место, но он сказал:

— Нет, я полечу последним.

Он не хотел давать стражникам возможность остаться с глазу на глаз с Миткалём, который унизил их.

Миткаль прыгнул.

И Леонардо последовал за ним, стараясь не терять мальчика из виду.

Он швырнул себя в темноту, и сердце бешено застучало, и словно незримый кулак стиснул горло, и ветер увлажнил лицо и пронзительно завизжал в ушах; и он падал, как падал когда-то, на глазах у Лоренцо Великолепного, своего отца и всех жителей Винчи — о, если бы только он мог сейчас быть там, в объятьях своей матушки, если б мог оказаться в крепких объятьях Ачаттабриги, хоть раз ещё увидеть знакомые башни, улицы и мосты Флоренции! — а потом поймал воздушный поток и воспарил вслед за Миткалём, чересчур близко к отвесной и опасной стене утёса, взмыл к звёздам, точно подхваченный выдохом самого Господа, и описал широкую дугу, облетая утёсы, выше, чем следовало бы; но когда он глянул вниз, на костры и тени, двигавшиеся в темноте, он вдруг ощутил свободу — и неодолимую тягу замереть в воздухе и падать, падать быстрее мысли.

Под ним летел Миткаль — летучая мышь, парящая в пещере со звёздным сводом.

Вот она, свобода, блаженная свобода за миг до смерти, которая ждала их в крепости, лежавшей далеко внизу. Леонардо вычерчивал круги в воздухе, вослед за Миткалём направляясь по спирали к северо-западному бастиону По замыслу, мальчики должны были добраться до южного барбакана [126] . Леонардо подозревал, что там, за подъёмным бревенчатым мостом, который опускали для турецких войск, есть две опускные решётки с цепями, намотанными на блоки. Мальчики славятся своим умением красться и обращаться с кинжалами; и они должны подтвердить свою репутацию, потому что обучал их сам Куан, а его, в свою очередь, обучал Хилал.

Чёрный воздух, казалось, был полон призраков.

Каменные валы рванулись навстречу Леонардо, когда он пытался приземлиться. Ему и Миткалю пришлось нелегко, потому что ветер разбивался о замок, словно волны о волнолом, тянул и дёргал их в разные стороны, как невидимыми канатами, и Леонардо проволокло по камню, обдирая кожу на плече и ногах, но он быстро вскочил, отстегнул сбрую, вынырнул из планера и пинком перебросил его через край вала, наружу, — как огромная птица, тот заскользил вниз и беззвучно рухнул глубоко в расселинах утёсов.

— Ты цел? — шёпотом спросил Миткаль. Он, конечно, был куда опытнее Леонардо в искусстве приземления; он тоже швырнул свой планер со стены, чтобы машина не попала в руки турков, иначе те будут начеку.

— Да, цел, — сказал Леонардо, туго затягивая лоскутом ткани обильно кровоточившую ногу. — Пойдём, мы можем спуститься вон по той лестнице.

Лестницы были частью самого вала. Секции стен соединялись друг с другом лишь деревянными мостками, которые при нужде легко можно было убрать, и тогда враг был бы вынужден обнаружить себя и с боем брать лестницы.

— Где остальные? — прошептал Леонардо.

Миткаль пожал плечами.

— Наверное, уже у ворот.

Леонардо не видел ни мальчиков, ни их планеров. Во внутреннем дворе замка горели лагерные костры; эта крепость была намного больше, чем казалось Леонардо. Дым костров жёг ему глаза; внизу их было множество, и несколько горело на парапетах. Свет лился из окон и бойниц, и тени метались и прядали, как испуганные животные. Места, где были расставлены пушки, хорошо охранялись, и как ни любопытно было Леонардо поглядеть на них поближе, он ни на секунду не замешкался около лестницы, ведущей к пушкам, а двинулся дальше, пригнувшись и затаив дыхание. Какой-то замечтавшийся турок торчал на лестнице, но они предпочли не убивать его, а подождать, покуда он уйдёт сам. Внизу у костров тесными компаниями сидели солдаты, пили, смеялись и рассказывали скабрёзные байки — извечное развлечение воинов всех времён и народов.

Леонардо и Миткаль двинулись к юго-западному барбакану, стараясь держаться в тени; Миткаль шёл с внешней стороны, потому что в своей турецкой одежде был менее приметен для турок, чем Леонардо. Они миновали выбеленные извёсткой стены огромного зала, примыкавшего к жилым помещениям. Леонардо очень хотелось остановиться, когда они проходили мимо старинной башни, которую не перестраивали. Это была башня с минаретом, и если Никколо жив, если он вообще в замке — он должен быть в этой башне, в казематах, расположенных под ней. Впереди были ворота, их чёрные арки тонули в глубокой темноте. Однако чугунная решётка была поднята, обитые железом створки дверей распахнуты настежь, и солдаты Куана вливались в них струёй чёрного дыма. Хотя в темноте Леонардо не мог разглядеть трупов, он ощутил острый запах свежепролитой крови. Они сделали это. Эти мальчики, эти кастраты-убийцы, эти малыши пробрались сюда, перерезали стражу и открыли ворота; и теперь гвардейцы Куана изнутри поднимались на стены замка и поджигали казармы, убивая всех турков, что встречались им на пути, с той молчаливой жестокостью, которая Леонардо казалась куда страшнее любого боя, избиения, резни, какие ему доводилось видеть до сих пор.