Чтение онлайн

После смерти Лассаля, наряду с рабочими просветительными союзами и лассальянским Всеобщим германским рабочим союзом, образовалась „под прямым влиянием друзей и последователей г-на Маркса третья партия — Социал-демократическая партия немецких работников. Во главе ее стали Бебель, «полуработник» (halber Arbeiter), и Либкнехт, весьма ученый и агент г-на Маркса“ (стр. 289).

Мы говорили уже о деятельности Либкнехта в Вене в 1868 году. Результатом ее был Нюрнбергский съезд (август 1868 г.), на котором окончательно была организована социал-демократическая партия. „По решению (намерению) ее основателей, действовавших под прямым руководством Маркса, она должна была сделаться пангерманским отделом Интернационального общества рабочих“. Но немецкие и особенно прусские законы противны такому соединению. Поэтому вопрос затрагивался лишь косвенно: „Социал-демократическая партия немецких рабочих становится в связь с Международным Товариществом Рабочих, насколько это допускается немецкими законами“. „Несомненно, что эта новая партия была основана в Германии с тайной надеждой и с задней мыслью посредством нее ввести в Интернационал всю программу Маркса, устраненную первым Женевским конгрессом (1866 г.)“. „Программа Маркса сделалась программой социал-демократической партии“. «Завоевание» „политической власти“ в качестве „ближайшей и непосредственной цели“, с прибавлением следующей знаменательной фразы: „завоевание политической власти [У Бакунина: «политических прав». Ред.] (всеобщее избирательное право, свобода печати, свобода ассоциаций и публичных собраний и т. д.) как необходимое «предварительное» (vorbereitende) условие экономического освобождения рабочих“. „Эта фраза имеет вот какое значение: прежде чем приступить к социальной революции, рабочие должны совершить политическую революцию, или, что более сообразно с природой немцев, завоевать, или, еще проще, приобрести политическое право посредством мирной агитации. А так как всякое политическое движение прежде или, что совершенно одно и то же, вне [Подчеркнуто и у Бакунина. Ред.] социального движения не может быть ничем другим, как движением буржуазным, то и выходит, что эта программа рекомендует немецким работникам усвоить прежде всего буржуазные интересы и цели и совершить политическое движение в пользу радикальной буржуазии, которая потом в благодарность не освободит народ, а подчинит его новой власти, новой эксплуатации“ (стр. 289—291).

„На основании этой программы совершилось трогательное примирение немецких и австрийских работников с буржуазными радикалами Народной партии“. На основании „Нюрнбергского съезда делегаты, назначенные съездом с этой целью, отправились в Штутгарт, где и был заключен между представителями обманутых работников и коноводами буржуазно-радикальной партии формальный оборонительный и наступательный союз. Вследствие такого союза как те, так и другие явились вместе на второй конгресс Лиги мира и свободы, открывшийся в сентябре в Берне. Однако — весьма знаменательный факт. Там произошел раскол между буржуазными социалистами и радикалами — и социальными революционерами, принадлежавшими к партии Альянса“ (стр. 291, 292). „В этом отношении (то есть в том, чтобы называть себя социалистом и другом народа и быть противником народного социализма) школа Маркса дала нам много примеров, и немецкий диктатор так гостеприимен, под непременным условием, чтобы ему кланялись, что он в настоящее время прикрывает своим знаменем огромное количество с ног до головы буржуазных социалистов и демократов, и Лига мира и свободы могла бы приютиться под ним, если бы только согласилась признать его за первого «человека» (Mann). Если бы буржуазный конгресс поступил таким образом, то положение альянсистов стало бы несравненно труднее; между Лигой и ими произошла бы та же самая борьба, которая ныне ведется между ими и Марксом. Но Лига оказалась глупее и вместе с тем честнее марксистов; она отвергла равенство“ (вздор!) „в области экономической. Оторвалась от пролетариата; умерла; оставила только две блуждающие и горько жалующиеся тени — Аманда Гёгга и сен-симониста миллионера Лемонье… Другой факт этого конгресса: делегаты, приехавшие из Нюрнберга и Штутгарта, то есть работники, отряженные Нюрнбергским съездом новой социал-демократической партии немецких рабочих и буржуазно-швабской Народной партии, вместе с большинством Лиги вотировали единодушно против равенства… Замечателен еще другой факт. Брюссельский конгресс Интернационала, закрывшийся за несколько дней перед Бернским, отверг всякую солидарность с последним, и все марксисты, участвовавшие в Брюссельском конгрессе, говорили и вотировали в этом смысле. Каким же образом другие марксисты, действовавшие, как и первые, под прямым влиянием Маркса, могли прийти к такому трогательному единодушию с большинством Бернского конгресса? Все это осталось загадкой, до сих пор не разгаданной. То же противоречие проявлялось в течение целого 1868 г. и даже еще в 1869 г. в «Volksstaat»… Иногда печатались в нем довольно сильные статьи против буржуазной Лиги; но за ними следовали несомненные «заявления» нежности, иногда дружеские упреки. Орган этот как бы умолял Лигу «укротить» свои слишком ярые заявления буржуазных инстинктов, компрометировавшие защитников Лиги перед работниками. Такие колебания в партии г-на Маркса продолжались до сентября 1869 г., то есть до Базельского конгресса. Этот конгресс составляет эпоху в развитии Интернационала“ (стр. 293—296).

Немцы впервые появились на международном конгрессе, притом в виде партии, организованной скорее по буржуазно-политической, нежели по народно-национальной [У Бакунина: «народно-социальной». Ред.] программе. Вотировали как один человек, под надзором Либкнехта. Первым его делом, разумеется, исходя из его программы, было поставить вопрос политический во главе всех других. Немцы потерпели решительное поражение. Базельский конгресс сохранил чистоту интернациональной программы, не позволил немцам ее исказить внесением их буржуазной политики; таким образом начался раскол в Интернационале, причиной коего были немцы. Интернациональному по преимуществу обществу они хотели насильно навязать свою программу узкобуржуазную и национально-политическую, исключительно немецкую, пангерманскую. „Они были наголову разбиты, и такому поражению не мало способствовал Союз социальных революционеров, альянсисты. Отсюда жестокая ненависть немцев против Альянса. Конец 1869 и первая половина 1870 г. были исполнены злостной бранью и еще более злостными и нередко подлыми кознями марксистов против людей Альянса“ (стр. 296).

Победа Наполеона III не имела бы столько длительно-вредных последствий, как победа немцев (стр. 297).

Все немцы без исключения торжествовали по поводу победы, хотя они знали, что она знаменует собой засилье милитаристского элемента; „ни один или почти ни один немец не испугался, все соединились в единодушном восторге“. Их страсть — господство и рабство (стр. 298). „А немецкие работники? Ну, немецкие работники не сделали ничего, ни одного энергического заявления симпатии, сочувствия к работникам Франции. Несколько митингов, где было сказано несколько фраз, в которых торжествовавшая национальная гордость как бы умолкала перед заявлением интернациональной солидарности. Но далее фраз ни один не пошел, а в Германии, вполне очищенной от войск, можно было бы тогда кое-что начать и сделать. Правда, что большинство рабочих было завербовано в армию, где они отлично исполняли обязанности солдата, всех убивали и пр. по приказу начальства, и даже грабили. Некоторые из них, исподняя таким образом свои воинские обязанности, писали в то же самое время жалостные письма в «Volksstaat» и живыми красками описывали варварские преступления, совершенные немецкими войсками во Франции“ (стр. 298, 299). Было, однако, несколько примеров более смелой оппозиции: протесты Якоби, Либкнехта и Бебеля; но это единичные и к тому же весьма редкие примеры.

„Мы не можем позабыть статьи, появившейся в сентябре 1870г. в «Volksstaat», в которой явно обнаруживалось пангерманское торжество. Она начиналась следующими словами: „Благодаря победам, одержанным немецкими войсками, историческая инициатива окончательно перешла от Франции к Германии; мы, немцы, и т. д.““ (стр. 299).

„Словом, можно сказать без всякого исключения, что у немцев преобладало и преобладает поныне восторженное чувство военного и политического национального торжества. Вот на чем опирается главным образом могущество пангерманской империи и ее великого канцлера, князя Бисмарка“ (стр. 299).

„И знаете ли, какое стремление преобладает ныне в сознании или инстинкте каждого немца? Стремление «распространить» (verbreiten) «широко», «далеко» Германскую империю“ (стр. 303). Страсть эта „заправляет ныне и всеми действиями социал-демократической партии. И не думайте. чтобы Бисмарк был таким ярым врагом этой партии, каким он «прикидывается» (verstellt). Он слишком «умен», чтобы не видеть, что она служит ему, как пионер, распространяя германскую государственную идею в Австрии, Швеции, Дании, Бельгии, Голландии и Швейцарии. В распространении этой германской идеи состоит ныне главное стремление г-на Маркса, который, как мы уже заметили, попытался «возобновить» (erneuern) в свою пользу в Интернационале подвиги и победы князя Бисмарка. Бисмарк держит в своих руках все партии и вряд ли отдаст их в руки г-на Маркса“ (стр.304).

„Эта империя“ (пангерманская) „устами своего великого канцлера объявила войну на жизнь или на смерть социальной революции. Князь Бисмарк произнес этот смертный приговор от имени 40 миллионов немцев, стоящих за ним и служащих ему опорою. Маркс же, соперник и завистник его, а за ним и все коноводы социал-демократической партии Германии со своей стороны объявили такую же отчаянную войну социальной революции. Все это мы подробно изложим в следующей части“ (стр. 307, 308). „Покамест она“ (социальная революция) „сосредоточила свои силы только на юге Европы: в Италии, Испании, Франции; но вскоре, надеемся, под ее знамя встанут и северо-западные народы: Бельгия, Голландия и, главным образом, Англия, а там, наконец, и все славянские племена“ (стр. 308).

„Главные черты идеала“ русского народа: 1) „всенародное убеждение, что земля, вся земля, принадлежит народу, орошающему ее своим потом и оплодотворяющему ее собственноручным трудом; 2) что право на пользование ею принадлежит не лицу, а целой «общине», «миру», разделяющему ее «временно» между лицами; 3) квазиабсолютная автономия, общинное самоуправление и, вследствие того, решительно враждебное отношение «общины» к государству“ (стр. 10).

„Три теневые стороны таковы: 1) патриархальность; 2) поглощение лица «миром»; 3) вера в царя. Можно было бы прибавить к этому 4) христианскую веру, как официально-православную, так и сектаторскую (10), но это в России не представляет такой важности, как в Западной Европе“ (там же).

Пункты 2 и 3 — „естественные результаты“ пункта 1), «патриархальность» — отец, «мир», царь (стр. 15). „Его мир — «община». Она — не что иное, как естественное расширение его семьи, его рода. Поэтому в ней преобладает то же патриархальное начало, тот же гнусный деспотизм и та же общая приниженность, а потому и та же «коренная» (ursprunglich, zur Wurzel gehorige) несправедливость и то же радикальное отрицание всякого личного права, как и в самой семье. Решения «мира», каковы бы они ни были, — закон. «Кто смеет идти против мира?» — восклицает с «удивлением» русский мужик… В «мире» имеют право голоса только «старики», главы семейств… Но над «общиной», над всеми общинами стоит царь, «всеобщий» патриарх и родоначальник, отец всей России. Поэтому власть его безгранична“ (стр. 15). „Каждая община составляет в себе «замкнутое целое», вследствие чего ни одна община не имеет, да и не чувствует надобности иметь с другими общинами никакой самостоятельной органической связи. Соединяются же они между собою только посредством «царя-батюшки», только в его верховной, отеческой власти“ (стр. 15, 16).

Национальный антагонизм между английскими и ирландскими рабочими был до сих пор в Англии одним из главных препятствий на пути любого движения, стремящегося к освобождению рабочего класса, а следовательно, являлся одной из главных опор классового господства как в Англии, так и в Ирландии. Рост Интернационала в Ирландии и создание ирландских секций в самой Англии грозят покончить с таким положением вещей. Поэтому вполне естественно, что британское правительство пытается задушить в зародыше Интернационал в Ирландии, пуская в ход все те методы полицейских преследований, которые исключительные законы и фактически непрекращающееся в стране осадное положение предоставляют в его распоряжение. Как под сенью так называемой свободной британской конституции Ирландия управляется на чисто прусский манер, можно видеть из следующих фактов:

В Дублине одетые в полную форму сержант и рядовой полиции стояли у входа в помещение, где происходило собрание секции. На вопрос владельца помещения, действительно ли они посланы властями, сержант ответил утвердительно, объяснив это тем, что имя Интернационала внушает страх.

То же самое проделывается и в Корке. Против входной двери дома секретаря местной секции стоят в дневное время два полицейских из «королевской ирландской полиции», а с наступлением темноты — четыре, и записывают имя каждого, кто заходит к нему. Недавно помощник инспектора посетил нескольких лиц, у которых работают члены секции Корка, и потребовал их адреса. Многие были предупреждены полицией: если будет замечено, что они ведут разговоры с секретарем, имена их будут сообщены в «Замок» — место, которое внушает ужас ирландскому рабочему классу [476] . В этом же городе, как сообщается в полученном письме,