Чтение онлайн

– Ничего тебе не понятно, - сказал поп Иван, отворяя калитку своего палисадника, сплошь заросшего левкоями.
– И ничего тебе не понятно...
– И он замолчал, глядя туда, где между огромными спящими тополями были видны дымные луга, и зыбь месяца на воде, и редкие ночные облака, как барашки, набегающие на небо перед рассветом.
– И ничего тебе, Раиса, не понятно.

Тетушка Анна Михайловна, морщась от папиросного дыма, стояла в комнате, приготовленной для молодых, перед двумя большими кожаными сундуками - остатками Николушкина благополучия, и раздумывала, что хорошо бы все это сжечь.

"На какие деньги куплено! Тряпки, притирания - грязь одна, - заживешь тут по-новому..."

– Ну, вот, нашли шатуна, - сказала она Насте, вошедшей вместе с Николушкой из сада.
– А ночи-то, ночи какие у нас - чудные. Особенно в разлив - до свету не уйдешь с балкона.

Тетушка простилась, поцеловала обоих, покрестила и, уже совсем собираясь уходить, спросила вдруг деловито:

– В сундуках-то что?

– В этом платья вечерние и визитные, а в том - обувь, шляпы и Колины вещи.

– К чему вам это все теперь?
– спросила тетушка.
– Разве здесь станете наряжаться? Пожгли бы эти вещи, право, а? Тебе, Николушка, отличный дедовский сюртук приспособим, а вам, Настенька, можно перешить платья шелковые, старинные, - у меня их поискать - так много найдется. А, -ну-ну, ладно, спите, потом поговорим...

И тетушка, виновато улыбаясь, ушла. Замкнув за нею дверь, Настенька, привычным движением - руки в бока, подошла к Николушке и проговорила:

– Ты что же это, - девчонке выдумал голову морочить? Думаешь - не знаю, как ты плакался перед ней? Все подлые слова твои знаю, - она ткнула его в лоб пальцем.
– Этого, милый дружок, я не допущу в порядочном доме.

– Не смей меня тыкать в лоб, - сказал Николушка мрачно.

– А хочешь - сейчас все лицо твое паршивое расцарапаю...

Николушка зашел за кровать и, посматривая, как надвигается на него Настя, вдруг крикнул громко:

– Слушай, если ты сейчас не отстанешь - я тетку позову.

6

Сидя на высоком стуле перед конторкой, тетушка сводила счета по объемистым книгам, заведенным еще лет пятнадцать тому назад покойным братом Аггеем.

Брат Аггей был необыкновенно ленив и обычно целые дни проводил здесь около конторки, лежа на клеенчатом диване, и либо ничего не делал, либо читал роман Дюма-отца "Виконт де Бражелон", причем, когда доходил до конца, то начало как будто забывалось, и он опять читал книгу сызнова. А если во время этого занятия в окошечко, проделанное из конторы, стучал ногтем кто-нибудь, пришедший по делу, Аггей говорил, грузно поворачиваясь и скрипя пружинами:

– Ну, что тебе нужно, послушай? Пошел бы ты к приказчику, видишь - я занят...

Сегодня, против обыкновения, тетушка считала невнимательно ошибалась.

– Сто двадцать три рубля шестнадцать копеек, - держа перо в зубах, щелкала она счетами, - шестнадцать копеек. Ах, боже мой, что-то будет, что-то будет?

В контору в это время вошли, стуча сапогами и снимая шапки, мужики, пять человек, старинные приятели тетушки. Она отложила перо и приветливо поздоровалась.

– Ну, что, мужики, хорошего скажете?

– Да вот, - сказал один из мужиков, лысый и пухлый, - мы к вам, Анна Михайловна, - и покряхтел, оглядываясь на своих.

– Если насчет лугов, мужички, цену последнюю я сказала. Уступить ничего не могу, разве рубля три, как хотите...

– Нет, мы не насчет лугов, - опять сказал первый, - с лугами - как порешили, значит, так и стоим, обижать вас не будем... Нет, мы насчет вот этого...

Он замолчал, помялся; помялись и остальные.

– Да вы о чем говорите-то, я не пойму?
– спросила тетушка.

– Ребята наши озоруют, Анна Михайловна, спалить собираются.

– Кого спалить?

– Да вас, Анна Михайловна. Зачем же мы и пришли к вашей милости. Вы уж не обижайтесь, - на этой неделе и спалим.

– Это верно, - сказали мужики, - так и порешили - в пятницу или в субботу Анну Михайловну жечь.

Тетушка облокотилась о конторку и задумалась. Му* жики кряхтели. Один, ступив вперед и отворив полу сермяжного кафтана, вытер ею нос.

– Гумна палить или дом?
– спросила, наконец, тетушка.

– Зачем дом, оборони бог, - гумна.

Самый старый из мужиков, дед Спиридон, облокотился на высокую палку и, слезясь воспаленными веками, глядел на тетушку, весь белый, с тонкой шеей, обмотанной раз десять шерстяным шарфом.

– С батюшкой вашим, Михаилом Петровичем, на охоту я ходил, проговорил он натужным, тонким голосом, - волка тогда убил батюшка ваш. Бывало, скажет: "Приведи, Спиридон, мне коня, самого резвого..." Вскочит на него, и - пошел... Да, я все помню, - он пожевал лиловыми губами, - и дедушку вашего, Петра Ми-.хайловича, помню... Все помню..'.

– Чайку приходи ко мне попить, Спиридон, - сказала тетушка ласково, давно мы с тобой по душам не толковали...

– А я приду, приду, Анна Михайловна... Вот Ми-хайлу Михайловича, прадеда, того не помню...

– За что же вы, мужики, такую мне неприятность хотите сделать, вздохнув, проговорила тетушка и карандашом провела вдоль разгиба книги, чем я провинилась перед вами?

– Да мы разве сами-то по себе стали бы озорничать, - заговорили мужики, - на прошлой неделе в деревню листки какие-то принесли, ребята листки читали, ну - и обижаются... Так, говорят, и в листках написано, чтобы беспременно господ - жечь.

После этого поговорили о лугах, о сенокосе, о запашке на будущий год, и мужики, простившись, вышли, оставив в комнате крепкий дух овчины и махорки. Тетушка сидела пригорюнясь. Когда вошел Африкан Ильич, заспанный и в расстегнутом жилете, она не спеша рассказала ему, по какому делу приходили мужики.

– А пускай их жгут - гумна застрахованы, - широко зевая, ответил Африкан Ильич.

– Мне не то горько, друг мой, а отношение.

– Добротой, ваше превосходительство, добротой до этого мужиков довели. Станет на него Анна Михайловна жаловаться, - жги ее во все корки. А я вот сейчас к становому поеду.

– Нет, вы не ездите, Африкан Ильич.

– Нет, уж вы извините, я поеду.

– Я бы очень просила вас не ездить.

Тогда Африкан Ильич расставил ноги и стал орать на ее превосходительство. Но все-таки не уехал. И тетушка, сказав напоследок: "Так-то, ради гнилой соломы нельзя живого человека губить", - попросила его позвать в контору Машутку.

Маша прибежала и стала близ тетушки, положив загорелую руку на конторку.

– Звали, тетинька?

– Вот что, - погладив ее, сказала Анна Михайловна, - ты помнишь, что бог всегда знает, кто правду говорит, кто лжет, и за неправду наказывает?