Чтение онлайн

Дорофея постыдилась так сразу взять и сказать: "Дайте ведро". Она кивнула на мужчину и спросила:

– Раненый?

– Говорите тише, - приказала женщина.
– Тяжело раненный.

– Поправится, бог даст, - сказала Дорофея, глядя на серый нос и серые каменные веки раненого.

– Ему операция нужна, - сказала женщина.
– Дорога для него мучительна, а мы тащимся...

Она говорила еле слышно и строго, но было видно, что она рада новому человеку и разговору.

– Еще хорошо, что едем без происшествий, ведь тут бандиты кругом.

– Чужой или сродник вам?
– спросила Дорофея.

– Командир нашего полка, - ответила женщина.

Раненый приподнял веки при этих словах и шевельнул губами.

– Товарищ фельдшер!
– позвал он хрипло.
– Вы тут?

Женщина стремительно склонилась к нему.

– Пить!

Она налила из чайника в кружку, приподняла раненого, ловко подсунув ему руку под плечи, и поднесла кружку к свинцовым, отчетливо вырезанным губам. Он толкнул кружку, молоко потекло по одеялу.

– Арестовать велю за эти штуки!
– сказал он.
– Ты зверь!

– Можешь хоть расстрелять, - сказала она молящим, задыхающимся голосом.
– Я не буду твоим убийцей.

– Она не понимает!
– пожаловался он Дорофее.
– Я на этой бабьей диете ослаб хуже маленького... Тебе был приказ купить на станции!

– Жизнь моя!
– сказала женщина, падая на колени.
– Не говори об этом, тебе же нельзя волноваться!

– Ну, прошу тебя!
– сказал раненый.
– Ну, умоляю! Маруся! Ну, немножко! Глоточек! У меня, вот увидишь, совсем другой будет аппетит!

– Да ненаглядный же ты мой!
– по-голубиному стонала женщина, гладя и сжимая его руки.
– Да как же я смею, когда доктор запретил! Да лучше я в лоб себе пулю пущу, мой единственный, мой герой, мое счастье! Да не терзай же себя, да посмотри же на меня...
– И зашептала, положив голову ему на руки. Голова была белокурая, чисто-чисто вымытая, с тонким пробором от лба до худенького затылка; косы уложены в два венца... Молоденький румяный боец с винтовкой приоткрыл дверь, яркими голубыми глазами серьезно посмотрел на раненого, на фельдшерицу, на Дорофею - закрыл дверь без стука. Дорофея, пятясь, выскользнула в другую дверь.

– Не дала?
– встретил ее дядька с желтыми бровями.
– Буржуазная сущность, вот что я тебе скажу! Бинты на спиртовке варит, чистый денатурат жгет... Жизнь!

– Дайте скребок, если есть, - сказала Дорофея.
– Я скребком приберу, а то ступить гадко.

"Ох, вот это любовь!
– думала она, скребя грязный пол.
– Какие слова!.. Ох, хотя бы он поправился, а то как же она без него?.."

Солнце ушло за лес. Стало быстро темнеть в вагоне. Дорофея, прибрав по возможности, постояла у окна, поглядела сквозь тонкое морозное кружево, как бегут мимо сосны да столбы. Поезд пошел медленнее и остановился, заскрежетав железом. По обе стороны было все то же - сугробы, сосны... Близко скрипел под ногами снег, разговаривали люди. Дядька с желтыми бровями прошел по проходу, горбя узкую спину.

– Дядя, это станция?
– спросила Дорофея.

– Сиди, сиди...
– пробормотал он на ходу.
– Сиди, не вылазь, никакая не станция, вот я его на паровозе пошукаю...

Он ушел, и сейчас же явился, сатаны чернее, Ленька Куприянов. Громко потянул носом и стал топать ногами, сбивая снег с валенок.

– Красный сигнал, - пояснил он.
– Постоять придется... Перерыв, значит, на вечерю. Даешь молока, хозяйка!
– И обнял ее.

Не то застеснялся, не то оробел, оставшись с нею вдвоем, с глазу на глаз, в сумерках, и, чтобы скрыть стеснение, говорил развязно и обнял развязно. Но она решила твердо, что все будет так, как захочет она, и не будет никакого безобразия.

– Зажги свечку, умойся, - сказала она.
– Как будешь есть впотьмах и такими руками? Учили тебя чему-нибудь?

Он как будто удивился, но сходил вымыл лицо и руки и зажег фонарь, как она велела. Выложил из карманов кусок сала в тряпке, ломоть ржаного хлеба, слипшийся комом, как сырая глина, складной нож и, севши к столику, смотрел, как она хозяйничает. "Скажи пожалуйста!" - сказал он, когда она достала свою буханку. В боковом, тусклом свете фонаря очень красивым было его умытое лицо и красиво блестели глаза.

– Хорошо твой хлеб пахнет, - сказал он и вздохнул.

– Ешь, - сказала она с невольной робкой лаской.

– И ты. Вместе.

Она присела напротив и, потупясь, деликатно откусила кусочек. Первая их вечеря! Сейчас, когда он опять стал белолицым и прекрасным, и в этой близости - почти семья!
– она почувствовала прежнее смятение, ее прохватывал озноб, губы сохли и раскрывались, чтобы глотнуть воздуха... Ленькины колени прикасались к ее коленям, она слабо отодвинулась, и снова эти твердые мужские колени настигли ее... С ужасом взглянула она в его блестящие глаза: смотрит, не ест! Опять сейчас обнимет... Неизвестные мужчины прошли мимо их закутка, словно не заметив их, это было страшно. А страшнее всего была ее собственная слабость и эти блестящие глаза под прямыми бровями.

– Подожди!
– жарко шептала она, когда он пересел к ней и обнял с силой.
– Подожди, да подожди...

Она не сразу поняла, что случилось. Сперва хлопнула дверь и раздался громкий голос дядьки с желтыми бровями: "Я ж так и знал - на паровозе!" И еще хлопнуло, мелко посыпалось где-то рядом стекло, дунуло холодом, рванулся бледный язычок в фонаре...

А дальше все было сразу: сапоги, что торчали весь день поперек прохода, ударили о пол, великан в серой фуфайке, ругаясь, пронесся мимо Дорофеи и Леньки; Ленька вскочил, схватил что-то с верхней полки из-под одежи - и не стало его; злобно застучал пулемет; длинный свисток, раскатистые выстрелы, крики... Дорофея сжала в руке Ленькин нож, лежавший на столике, и вышла в проход, на свет. Она не знала, куда идет и для чего нож, - взяла и вышла... Поодаль, ближе к выходу, сидел на полу дядька с желтыми бровями, голова у него была откинута, в руке он держал мятое жестяное ведро. Окно в этом отделении было выбито, стужа текла в него, бородатое лицо заглянуло в пролом, вдруг заорало, разинув рот, и скрылось, - как во сне Дорофея признала это одноглазое лицо... Фельдшерица в белом халате очутилась тут же, села рядом с дядькой и вынула ведро из его руки... И все кончилось враз, как началось.

Стихли выстрелы. Бойцы возвращались в вагон, кто молча и угрюмо, кто громко переговариваясь. Леньки не было. Дядьку с желтыми бровями положили на лавку, сложили ему на груди руки, прикрыли полотенцем лицо. Кто-то завесил разбитое окно шинелью. Кто-то набрал воды в жестяное ведро, и Дорофея замыла кровь на полу. Леньки все не было.

Но вот, швыряя двери и тяжело топая, вошли несколько человек, они вели Леньку, верней сказать - несли, он повисал и падал у них в руках. Они внесли его туда, где руками Дорофеи была приготовлена на столике ее первая любовная вечеря, и положили; там, где они прошли, на только что вымытом полу остались большие алые лепешки. Дорофея прижалась к стенке, не веря беде, не смея подойти... Но люди оглянулись на нее требовательно и сурово, как бы говоря: "Что же ты? Когда нужна для дела, тут-то тебя и нет?" И поняв, чего от нее ждут, она подошла и стала рядом, ближе всех.

Она помогла Марье Федоровне, фельдшерице, разрезать и снять с него промасленную, прокопченную гимнастерку и нижнюю рубаху и держала коробку с инструментами, пока Марья Федоровна перевязывала раненое плечо. Потом устроила для Лени постель: вниз постелила свою шаль, а укрыла кожухом, потому что Марья Федоровна сказала, что его будет лихорадить.

Великан в серой фуфайке весь перепачкался Лениной кровью; Дорофея сказала: "Я вам выстираю фуфайку", - она поняла, что обязана это сделать.