Чтение онлайн

А тем временем в комнате нарастал страшный шум. Начинали со степенного, хотя и веселого разговора, с чинных тостов и взаимных угощений. Дорофея не уловила, каким же образом получилось так, что нужно кричать во всю мочь, если хочешь, чтобы тебя услышали. И Дорофея кричала, спрашивая, кто еще хочет гуся, и тетка Евфалия кричала, и все кричали, кроме Павла Петровича. Как-то сразу стол покрылся поверх всего мандариновыми корками и конфетными бумажками, а в тарелке у Дорофеи оказалось вино и окурок, хотя она не курила. Плотным роем, как мошкара, что-то поднялось в ярком кругу абажура и осело на плечи, головы и мандариновые корки: конфетти. Вдруг - дымный, пляшущий свет сбоку, шипенье, сильный запах еловой смолы и тоненький, отчаянный Юлькин крик: "Андрюша!" - загорелась елка. Андрей бросился как лев и залил пожар нарзаном. Все смеялись, но притихли. Юлька влезла на стул и задула свечи.

– Достаточно!
– сказала она.
– Вообще, нам пора уже идти. Посидим немножко тихо и попоем. Бандьера росса. Андрюша!

Андрей послушно запел. Они любили эту песню и выучили ее по-итальянски, и пели красиво и дружно, даже Павел Петрович подпевал: "Бандьера росса", - больше, видно, не знал слов. Потом спели "Болотных солдат", а потом перешли на свои родные: "Товарищ, товарищ, в труде и в бою" и "Мы никому не позволим". Тут и Дорофея запела, эти песни были частью ее биографии, частью воздуха, которым она дышала, она не могла слышать их и не присоединиться.

У нее был небольшой голос, но хороший слух и точное чувство хорового ритма, - сколько за жизнь перепето песен в таких же случайно сложившихся хорах!
– и пела она с блестящими глазами, ощущая смысл каждого слова и разгорячаясь от этого смысла. Юлька подошла к ней, обеими руками обняла за шею и поцеловала.

– Я тебя люблю!
– сказала она.

Дорофее еще хотелось петь, но кто-то сказал: "А там танцуют!" - и все стали подниматься, громко двигая стульями.

Юлька сказала: "Ребята, это свинство - все бросать на маму и тетю. Надо убрать со стола". И они быстро и весело, толкаясь в маленькой столовой и мешая друг другу, унесли посуду в кухню, подмели пол и расставили стулья по местам. В суматохе одевания Дорофея случайно подсмотрела коротенькую сцену: Лариса и Павел Петрович, оба уже в пальто, стояли друг против друга, и Лариса спрашивала упавшим голосом:

– Может быть, пойдете все-таки?

– Что я буду там делать?
– спрашивал он.

– Танцевать, - сказала она нерешительно.

– Не умею.

– Я вас научу.

– Зачем?

Его глаза из-под наморщенного лба смотрели на Ларису с недоумением, почти с испугом.

Она отвернулась, натягивая перчатку, лицо у нее было жалкое. Их заслонили, Дорофея не знала, чем кончился разговор. В это время принесли телеграмму от Леонида Никитича: "Пью твое здоровье". Дана со станции Шабуничи - маленькая станция, скорые не останавливаются. Дорофее представилось, как Леня с паровоза подает человеку с фонарем бумажку и просит: "Отправь, друг, пожалуйста..."

Юлька и Андрей задержались, чтобы вымыть посуду. (Очередная Юлькина "тимуровская" выдумка.) Они мыли очень тихо; Дорофея, прибирая в комнатах, дважды заглянула в кухню - чтоб не затеяли что-нибудь предосудительное, как-никак выпили ребятишки. Но ничего предосудительного не было: Юлька, строгая, в старом синем школьном халатике поверх шелкового платьица, мыла мочалкой блюдо; Андрей, без пиджака, повязанный передником тетки Евфалии, принял блюдо из Юлькиных рук, стал вытирать полотенцем. "Не разбей, пожалуйста!" - сухо бросила Юлька. В другой раз Андрей стоял уже в пиджаке, с приглаженной прической, и Юлька счищала пятно с его рукава... Потом и они ушли. Тетка Евфалия, расстегивая кофту, вышла из своей комнатушки и сквозь зевоту сказала:

– Воротник хороший.

– Какой воротник, у кого?
– спросила Дорофея рассеянно.

– У Ларисиного, - невнятно ответила тетка.
– Мерлушковый.
– И, раззевавшись до немоты, ушла к себе. И Дорофея осталась одна.

Спать не хотелось. Напевая, прошлась она по светлым, вдруг опустевшим комнаткам. Еще дрожало в ней что-то, поднятое песнями, вином, молодыми голосами. Сейчас бы веселиться: ведь только начали... Чудак этот Павел Петрович, ну что за человек такой, спрашивает: зачем танцевать...

Леня ведет товарный маршрут. Выпили с Квитченко по маленькой, закусили и едут... Грохоча, мелькают во мраке платформы, платформы, цистерны. В леса и перелески уходит бесконечная дорога, могучая машина ревет, эхо откликается в лесах...

Лариса и Юлька танцуют. Юлька - курносенькая, строгая и победоносная, от кавалеров нет отбоя. Лариса вся опущенная, смотрит, танцуя, в одну точку. Павел Петрович ушел домой... Если бы не Юлька, отозвать бы тогда в передней Ларису и шепнуть: очень тебе надо на танцы, пойди с ним погулять, или здесь посидите вдвоем... Юлька запретила давать советы. Не получится у них ничего. Бог с ним, только Ларису жалко... В зале тысяча человек, оркестр, серпантин, маски...

Все на глазах, кроме одного.

И песня замолчала в ней, когда она вернулась к своему горю.

А почему, собственно, сейчас не поехать в Дом техники? Еще не поздно, концерт продлится часов до четырех...

Поеду!

Откуда-то пятнышко на блузке, надо переодеться.

Надену не костюм, в костюме я каждый день, надену синее платье.

Она уже шла переодеваться, но зазвонил телефон на столике в столовой. Голос Чуркина:

– Дорофея Николаевна? С Новым годом! Дорофея Николаевна, я тебе желаю всякого счастья!.. Что говоришь? Не слышу: шумно... У меня Акиндинов рвет трубку.

Голос Акиндинова:

– Ты что это засела дома? Стареешь, Дуся!

– А я сейчас приеду.

– Ну, молодец. Давай. Машину пошлем. Тут у нас дым коромыслом.

– Слышу, что дым коромыслом.

– То-то. Ну, мы ждем. Машина сейчас будет. Выходи.

Вот как хорошо, все приглашают, никто не забыл. "Синее платье, значит, и кружевной воротничок..."

На улице перед домом зафырчал автомобиль. В черных окошках вспыхнул и погас свет фар. Уже за нею? Так скоро? Не может быть.

Опять блеснул свет и опять погас. Фырчанье смолкло. Хлопнула автомобильная дверца.

Как будто не все дверцы хлопают одинаково. Ну, остановилась перед домом чья-то машина - не из Дома техники, для той рано, - что тут необыкновенного? По каким же приметам Дорофее вообразилось вдруг, что эту дверцу захлопнула любимая рука?

Она бросилась и припала к черному окошку.

Не разглядеть бы ничего из светлой комнаты, если бы не снег. На белом снегу видно: стоит машина. Под окном мелькнула фигура, проскрипели шаги, и с той стороны, за стеклом, приникло лицо... Как птица, пролетела она через переднюю и веранду и распахнула дверь прежде, чем он успел подняться на крылечко.

– Пойдем, пойдем!
– говорила она бессвязно и горячо, обнимая его.
– В столовой, - сказала она так же бессвязно, когда он хотел снять пальто в передней, - в столовую, там теплей...

Вошли в столовую. Он медленно разматывал шарф, а она стояла близко, закинув голову, и смотрела на него.

– Ты похудел. Почему ты похудел?

– Кто дома?

– Никого. Тетя Фаля, она спит... Разбудить?

– Ну, вот еще. А отец?

– Никого нет, только я.

– Удача, - усмехнулся он.
– Пировала?
– он увидел розовый кружочек конфетти у нее в волосах.