Чтение онлайн

С гвоздильного завода Спирька ушел и работал на плужном, где секретарем комсомольской ячейки был Ванька Яковенко. Они сблизились: раздражительный непримиримый Савчук и аккуратный, выдержанный, дисциплинированный Яковенко. Что они нашли друг в друге общего?

Раз вечером Севастьянов их обоих повстречал у Югая, в общежитии для ответственных работников. Общежитие помещалось в бывшей гостинице; там были длинные коридоры и нумерованные двери; по коридорам ходили, размахивая швабрами, уборщицы в красных платочках. Здесь жили неженатые, жили и бездетные пары. Подходя к комнате Югая, Севастьянов слышал громкий разговор, выделялся Спирькин голос. Севастьянов вошел - они замолчали, поздоровались рассеянно. Кроме Спирьки, Ваньки Яковенко и самого Югая тут была Женя Смирнова, она сидела на кровати и курила, пол у ее ног был засыпан пеплом. Севастьянов спросил:

– Вы чего, ребята, замолчали?

– Мы о будущем говорили, - сказал Яковенко, - фантазировали. Ты Елькина слушал?
– Елькин читал по клубам лекции о бытовом раскрепощении женщины, бытовых коммунах, общественном воспитании детей и свободе любви.

– Нет, не слушал, а что?
– спросил Севастьянов. Будущее живо его интересовало. И он устроился как мог на спинке кровати - больше сесть было некуда.

– Так, у нас насчет хрустального дворца голоса разделились, улыбаясь ответил Яковенко.
– Савчук и Женя за хрустальный дворец, а мы с Югаем за что-нибудь попрочнее.

– Иди ты с хрустальным дворцом, - проворчал Спирька.

– А почему не хрустальный?
– спросила Женя.
– Почему, действительно, не приучать человека к прекрасному с малых лет, Елькин прав.

– Я у батьки с матерью без хрусталя живу, - заметил Яковенко, - и ничего.

У него было ясное красивое лицо и серые холодноватые глаза, весь он был такой основательный.

– В семье ребенок растет собственником, - сказала Женя, стряхивая пепел с папиросы.
– Мой отец, моя мать - с этого он начинает. Дальше больше: моя книга, моя коллекция. С хрусталем, без хрусталя, все равно ему прививают эти инстинкты. В большей дозе или меньшей, но прививают. Кроме того, он вынужден приспосабливаться к взрослым и врать им. Можем ли мы даже в пионерской организации - вырастить его стопроцентным коммунистическим человеком?

Севастьянов прикинул: было ли у него когда-нибудь собственническое чувство по отношению к родственникам? Он, когда был маленький, удирал от них на улицу, там была вся его жизнь, весь интерес, а они хоть и попрекали его этим, но в глубине души были довольны, что он не путается под ногами. Врал он им, конечно, порядочно... Да, возможно, он был бы лучше, если бы его вырастили в хрустальном дворце, без участия тети Мани и дядьки Пимена.

– А сад возле дворца будет?
– спросил он.

– Разумеется, - ответила Женя, - сад, площадки, лодки, все условия... Но насчет посещений Елькин перегибает. По воскресеньям надо разрешить родителям проведывать детей.

– Воскресений не будет, - сказал Севастьянов.

– Ну да, то есть по пролетарским праздникам.

– Пролетарских праздников, наверно, тоже не будет, потому что пролетариата не будет. Классов не будет.

– Ну да. Ты понимаешь, что я хочу сказать. Какие-то дни отдыха ведь останутся... Ах, ну да. Поскольку труд перестанет быть тяжкой необходимостью - может быть, не будет и дней отдыха? Поскольку не от чего будет отдыхать...

Югай и Спирька Савчук сидели хмурые по углам и молчали. Яковенко, сцепив руки на колене, осторожно поглядывал то на одного, то на другого. А между тем, подходя, Севастьянов слышал их спорящие голоса. Тут дело не в воспитании детей, подумал он, в другом чем-то. Не для того ли Женя Смирнова так словоохотливо все это говорила, чтобы разрядить конфликт, нависший в воздухе?

– Но если родители, - сказала она, - станут посещать своих детей в любое время, неорганизованно, когда кто захочет...

– Женя, - прервал Яковенко нетерпеливо и рывком расцепил руки; но тотчас подобрался и заговорил спокойно, твердо глядя Жене в глаза своими серыми глазами.
– Ты можешь успокоиться. И ты, и Елькин. Никто не захочет посещать своих детей, из вашей же установки это вытекает. У вас какая установка? Что у родителей совсем не будет представления, что вот это мой ребенок, а это чужой. Значит, не будет и чувства, что ему обязательно нужно видеть своего ребенка. Он же, по вашему тезису, и знать не будет, что такое свой ребенок. Этот инстинкт у него отомрет. Для него все дети будут одинаковы.

– И что же, и очень хорошо, - сказала Женя.
– И ты очень ошибаешься, что он не захочет их видеть. Он будет проведывать всех детей вообще, как коллективист. Ты заметь, как взрослые любят смотреть на детей. Как они с тротуара смотрят, когда идет отряд. Или когда детский садик выводят гулять... Разница в том, что чужие дети станут каждому еще ближе, потому что он не должен будет думать, например, что у него где-то дома лежит собственный больной ребенок.

– Но большой вопрос, - возразил Яковенко, - скажет ли он тебе за это спасибо.

– Большой вопрос, - медленно сказал Югай, - что он вообще скажет, трутень, выросший под колпаком в хрустальном дворце. Он такое может сказать, что ого!

– Что вы к хрустальному дворцу привязались!
– крикнул Спирька.
– Я дворец не в том смысле привел! Я в том смысле, что рабочий класс за свою кровь и страданья обязан получить все самое лучшее, вот!

– Спокойней, - сказал Яковенко, - а то все общежитие сбежится.

– Это что за категории такие христианские, - спросил Югай, - это что за евангельские слова: страданья! Не отучишь вас мыслить рабскими понятиями. Еще скажи: мученический венец.

Он был по-домашнему - в рубашке, заправленной в брюки, в расстегнутом вороте рубашки виднелись жесткие смуглые ключицы.

– А что, крови не было, да?
– спросил Спирька.
– Девятое января не отмечаешь, да? При чем тут Евангелие?

– При том, что пролетариат России капиталистическую гидру положил на лопатки!
– сказал Югай.
– И это самый грандиозный факт истории, а наши пропагандисты, как попы, ноют про страданья и кровь! Сколько лет в одну дуду: кровь, кровь... Проливалась рабочая кровь. Боролись, ну и проливалась. И еще прольется.

Как будто может быть борьба без крови, - заметил Яковенко.

– Подумаешь, без хрустального дворца коллективиста не вырастить! продолжал Югай.
– А революцию кто делал, индивидуалисты?! Коллективисты в борьбе растут, а не во дворцах.

– Именно!
– сказал Яковенко.

– Люди задыхались в атмосфере царизма и строили в мыслях хрустальные дворцы. Это символ, хрустальный дворец, ясно тебе - символ жизни при коммунизме! А мы решаем практические задачи. Нам вот нэп приходится проводить, чтоб наши завоевания прахом не пошли. Мы от капитализма в богатое наследство миллион болячек приняли. У нас хозяйственники не хотят, молодежи квалификацию давать, у нас малограмотными комсомольцами пруд пруди! Прихожу в губком - сидят-ждут ребята из станицы, за помощью приехали, разваливается у них ячейка. Я еду с ними, приезжаем - их секретарь венчается в церкви с кулацкой дочкой...

Югай стоял, говоря, и Женя Смирнова смотрела на него снизу вверх, закинув румяное лицо.

– Ты говоришь - получить.
– Губы Югая двигались, как замороженные. Что значит получить? Тебе принесут, а ты соблаговолишь - получишь? А кто тебе должен принести? От кого ждешь?

– Марксистская постановка, - одобрил Яковенко.

– Ждут иждивенцы, - сказал Югай.

– Вы меня задвинули в иждивенцы, - сказал Спирька, - вы мне надавали по рукам не знаю за что. Кому бы надо надавать, тем вы не надавали.