Чтение онлайн

Все реже ухали двери подъезда. Все реже появлялись из них люди. Теперь Лида была одна. Была совсем одна. Одна и дождь. Дождь и она.

"А штампики в комсомольском билете я так и не поставила, - почему-то вспомнила она.
– И папа перед отъездом напоминал. А вот забыла... Правда, взносы у меня уплачены, но все равно надо поставить. А то вернется папа, рассердится..."

Она стояла одна у большого подъезда большого дома, а жизнь шла где-то рядом и впереди, но как бы отдельно от нее. И фонари светили там впереди. И машины бежали там - впереди. И люди шли, торопясь скрыться от дождя, там - впереди.

Почему же нет мамы?

И вдруг ей стало страшно.

А что, если мама так и не выйдет сюда, к ней? И отец никогда не вернется из своей дальней командировки? И она, Лида, останется одна, так и останется стоять под этим дождем всю жизнь?

Как-то сразу стало холодно. Лида вздрогнула, и холодный озноб прошел по спине, и замерзли руки и ноги. Подул по-осеннему холодный ветерок с дождевой пылью, и зашуршали зеленые листья на густых липах, зашуршали и многие полетели вниз, на улицу.

Лида вглядывалась вперед - в мутно освещенную мокрую улицу. Вот прошел троллейбус, и она увидела в нем фигуры незнакомых людей. Вот женщина торопит ребенка к переходу. Вот в рыжем окне стоят люди-тени и смотрят куда-то. Вот милиционер, закутанный с головой в плащ, остановил шофера и что-то говорит ему. Вот... Вот... Вот...

Нет, конечно, это все рядом, и все это - жизнь, и она не идет стороной от нее, от Лиды...

А вчера шла. И позавчера шла. И раньше тем более шла - шла стороной. И, наверно, тогда было проще и легче, а сейчас, когда она стала думать и видеть, куда тяжелее...

А мамы так и нет...

Валентина Михайловна очень долго ждала. В одном кабинете ждала. И в другом. И опять в коридоре.

– Он должен скоро быть, - говорили ей.

– Вот-вот придет, - говорили ей.

– Кажется, вернулся, - говорили ей.

– Сейчас, сейчас...

Его просто не было, человека, который все знал. Он вернулся поздно.

– Вы, ради бога, не волнуйтесь. Сейчас уже все хорошо, поверьте, я не успокаиваю, а говорю правду. Он действительно был ранен в момент очередного налета американской авиации, пробыл в госпитале, и теперь его дела идут на поправку. Я справляюсь трижды в неделю. Впрочем, думаю, не сегодня завтра он и сам вам напишет. Мы сразу же переправим вам его письмо...

– Ты что? Плачешь?

Парень. Вернее, тень от него.

Она не ответила. Испугалась.

– Я спрашиваю, ты плачешь?
– повторила тень.
– Может, случилось что? Такой дождь!..

Лида не знала, что ответить.

Сказала:

– Ну и что - дождь! Все лето так!

Парень совсем растерялся:

– Нет, я думал, что ты, то есть вы... Шел мимо... Здание такое... Высотное... И машины эти... Интересно!.. А тут вдруг увидел...

Какой-то парень. И почему он здесь? Вернее, не парень, а мальчишка. По лицу - мальчишка. И по тощей длинной шее - мальчишка. Промокший под дождем, насквозь промокший, - гадкий утенок.

– Вы что? Боитесь меня?
– спросил "гадкий утенок".
– Я ведь просто думал... Шел вот и увидел...

– Почему ты думаешь, что я тебя боюсь?
– вырвалось у Лиды. Она смахнула капли с носа. Потом - с глаз. То ли это дождь в самом деле, то ли верно она разревелась...

А вокруг лило и лило... Уже не водяная пыль, не тихий летний дождь, что называют грибным, а настоящий ливень. И впереди уже ничего не было видно: ни окон домов, ни троллейбусов и автобусов, ни машин, ни людей, скрывающихся в переходе и выскакивающих из него, ни даже фонарей - они еле заметно мутились в потоках воды, которыми разразилось черное небо.

– Нет, я не думаю, - сказал мальчишка.
– Но почему ты плачешь? Я ведь вижу - плачешь.

Мальчишка. Он рядом с ней - несуразный, длинный, без плаща, в каком-то пиджачишке, измокшем насквозь.

– Тебе сколько лет?
– неожиданно спросила Лида.

– Пятнадцать, а что?

– Мне тоже пятнадцать, - сказала она через минуту. И сама спросила: А почему ты так промок?

Он, кажется, смутился. Носом посопел. Поправил на себе мокрый бумажный пиджак-тряпку.

– Ты иди, иди сюда!
– дернула она его за рукав.
– Дождь же...

Он пододвинулся ближе к ней, где не было дождя.

– Я просто думал... У тебя что-то случилось?..

Лида увидела круглое лицо его, и нос - курносый, пухлый, смешной нос с каплей на кончике, и опять - длинную шею, вылезающую из-под мокрого ворота пиджака. А на щеке - родинку, большую, круглую, как вишневая косточка, родинку. И глаза - кажется, очень хорошие, чуть грустные и мокрые, глаза.

– Я маму жду, - сказала она.
– Вдруг чего-то испугалась, что ни мама сейчас не вернется, ни папа. Он далеко у нас, там, где идет война... Мы с мамой очень беспокоимся за него, понимаешь!

– Ты - счастливая!
– вдруг вырвалось у мальчишки.
– В самом деле счастливая!

Сейчас он даже ей, Лиде, показался совсем ребенком. Маленьким, забавным ребенком! И губы у него надулись по-ребячьи, и щеки покраснели, и уши оттопырились - может, от дождя?

– Почему?

– Потому, что отец у тебя есть и мать! И о них можно беспокоиться...

Она опять не знала, что говорить. Хлопнула дверь, но это была не мать. Еще раз хлопнула, и опять не она.

– А почему ты так говоришь? Ты иди, иди сюда ближе, а то там дождь...

Он подошел ближе. И ничего не сказал. Только хлюпнул носом.

– У тебя платка нет?
– некстати спросила она.

– Почему нет? Есть!
– Он достал платок и, кажется, назло ей громко высморкался. Повторил: - А ты правда счастливая!

Кажется, она догадалась:

– У тебя что? Нет родителей?
– Испугалась, сказав это.
– А где же ты живешь?

– Мы в Киеве сейчас живем, в детском доме, - сказал он.
– Там у нас, конечно, очень хорошо. А ты знаешь Киев?

– Нет... Не знаю...

– Приезжай, правда, приезжай, увидишь! Киев тебе обязательно понравится!
– пообещал он.
– А до этого я в Караганде жил, и в Оренбурге, и в Иркутске, и в Хабаровске, и на Камчатке, когда мать была жива...

– А отец?
– не выдержала она.
– Папа?

– Папу я не знаю, никогда не знал, - сказал он.
– Мама ведь цыганка у меня была, и я - цыган... Вот и бродили мы, где только не были! А когда мама умерла, я в детский дом определился. Сам! Чтоб не бродяжничать!.. Надоело как-то... Правда, первый раз удрал. На Кубу хотел попасть или во Вьетнам. Но не получилось. Вернулся. У нас в детском доме, в общем-то, хорошо. Жить можно.