Чтение онлайн

Дождь лил, лил, лил. Хлестал по асфальту. По фонарям хлестал. И по ступеням перед подъездом.

– А плакать не надо, - вновь сказал он.
– Ты счастливая! И я...
– Он смутился чуть, помолчав.
– Я очень рад, что увидел тебя... Правда, приезжай в Киев... Я тебе все покажу! Я ведь там уже восемь с половиной месяцев - весь город знаю.

– А здесь?
– спросила она.

– Мы с экскурсией здесь. Татьяна Григорьевна мне поручение дала шариковые ручки купить, а их нет, как назло. Во всех магазинах был. А сейчас мне уже бежать надо. Поезд у нас сегодня. Ждут меня! "Синяя стрела", слышала? Ночь проспал и утром - в Киеве!.. Ну, я побегу... Ладно? Только ты... Приезжай, правда, приезжай! А-а?

Интересно, что же все-таки это такое?

В школе Лида часто встречала девчонок, влюбившихся в мальчишек. Знала мальчишек, тайно любивших кого-то. Чаще слышала просто разговоры: "Ой, девочки, он мне так нравится!" И просто вздохи. Другие девчонки, уже подкрашивающиеся и пудрящиеся, рассуждали проще: "Любовь, девочки, - это же только в книгах! В наш модерный век любовь - желание! Вот вчера я с Вадькой из почтового ящика целовалась. А сегодня захочу - еще с кем... Надо брать от жизни красивое!"

О любви в школе были и диспуты. Но скучные. Может, потому, что сама Лида еще никогда никого не любила. Ей нравился кто-то, и только. Один раз этот "кто-то" был ее одноклассник, но он оказался выскочкой и дураком, и она уже не могла видеть его без раздражения.

Другой раз "кто-то" был артист кино, и она пять раз смотрела фильм с ним в главной роли, а потом все прошло - и фильм, и сам артист. Любят, наверно, не так, думала она. Сначала думала, что любят красивых. Потом думала, что любят умных. Сейчас подумала о другом...

Вот мать ее и отец. Она никогда не видела ничего - ни поцелуев, ни громких слов, ни ласк, - но сейчас она понимала, как они любят друг друга. Ведь заботиться друг о друге - это тоже любовь. И уважать друг друга, считаться друг с другом - любовь. И помогать - тоже любовь...

И наверно, когда мать отправляла отца туда, где он сейчас, она действительно очень сердилась на него. Лида помнит это. Но отец настоял на своем, и мать сдалась. И стала любить его еще больше! Ведь она сама поступила бы так...

А могла бы она, Лида, так? Если была бы на месте отца, могла бы? Если была бы на месте матери, могла бы?

Она не знала. Хотелось думать: "Могла бы..."

Вспомнился массивный подъезд дома, дождь и мальчишка, промокший до нитки, и его слова: "А ты правда счастливая!"

Смешной! Мальчишка совсем, а как у него все трудно и не так, как у нее и у всех. И вот "Синяя стрела" увезла его в Киев. Странно!..

На даче было сыро и дождливо по-прежнему. Словно они и не уезжали отсюда на несколько часов.

Еще пуще - в березовой роще, и в сосновом бору вдоль дороги на станцию, и даже на их участке - росли грибы.

Еще ниже опускали к земле свои лапы ели и сосны.

Еще гуще росла крапива и тянулись к невидимому небу сорняки.

И бузина, и молодая рябинка намокшей листвой прижимались ближе к земле. Малина отошла, рано в этом году отошла, и клубника отошла на участке соседа. Он жаловался на худое лето.

А вот два дубка крепились. Они вымахали за эти несколько месяцев вровень с крапивой, блестели мокрыми крепкими листьями и словно не ждали приближающейся осени.

Ближе к концу августа дожди преобразились. И небо, доселе безнадежно серое, преобразилось. То оно солнышком проглянет, то бледной голубинкой, то летучим облаком.

Дожди шли, но без прежней устойчивой занудности, вперемежку с просветами в небе, то сильные ливни, то тихие, чуть накрапывающие, то мелкие, как из тонкого сита, с солнцем.

И птиц не поубавилось к концу августа. Пожалуй, еще больше появилось галок и ворон, которые несусветно галдели по вечерам вокруг гнезд. А на мокром рыже-желтом жнивье и под дождем важно ходили иссиня-черные грачи. И кружились воробьи над стогами обмолоченной соломы. И еще какие-то, невесть какой породы пичуги разбрасывали трели по лесам и полям, стоило проглянуть солнцу.

Казалось, и поезда теперь шумели чуть по-иному. Глухо проходили товарные - с зерном и с нефтью, со скотом и углем. Шли на запад эшелоны с машинами, шли на восток поезда с огромными генераторами и турбинами.

И только электрички бежали легко и ровно. Видно, людей, разочаровавшихся в лете, все труднее становилось выгнать из города. А зря. Ведь...

Лида подумала, что вот с окончанием лета, может, и дожди кончатся, а значит, и сентябрь будет хорошим, и хотела уже похвалиться перед матерью своим открытием, но... Вспомнила последнее, теперь уже очень давнее, письмо отца: "Единственно, что огорчает нас, - приближение, естественное в этих местах приближение конца периода дождей..." - и смутилась.

– Ты что-то хотела мне сказать, Лидуша?
– спросила мать.

– А где у нас книга эта? Баратынский?

– Сейчас найду тебе, - сказала мать.
– А что?

Она очень изменилась за это лето, мама. Не загорела, как обычно, не пополнела, а наоборот - осунулась и посерела как-то. И лицо ее обострилось, и под глазами не проходили синяки.

– Давай я сегодня обед приготовлю? Только сама!
– вдруг сказала Лида, когда мать принесла знакомую старинную книгу.
– Ладно? Можно?

И приготовила. Не очень, наверно, ладно, но приготовила. Валентина Михайловна хвалила.

Сказала даже:

– Вот ведь, видишь, Лидуша, все получается, когда захочешь!

Родные мои! Все хорошо, и, надеюсь, мы скоро, очень скоро

увидимся. Может быть, раньше, чем вы переедете с дачи и Лидуша

пойдет в школу.

Помните? Нет, вы, конечно, не помните. А были такие строчки:

Я возвращусь к вам, поля моих отцов,

Дубравы мирные, священный сердцу кров!

Когда-то в детстве я очень увлекался этим поэтом - Евгением

Баратынским. И сейчас помню его стихи, хотя другие, не раз проверял,

имени его и то не знают. Я бы только добавил к этим строкам, что

вернусь и к вам, родные мои, о которых очень скучаю. Берегите

себя!..

Теперь Лида помнила, знала. А мать, наверно, помнила, знала всегда эти строчки!

Письмо пришло невзначай, когда уже прошли все сроки ожидания. И тем больший был у них сегодня праздник.