Чтение онлайн

–  Ну как, приятель, - спрашивает он, - что же нам делать, скажите?

–  А что будешь делать, когда нет ни лошадей, ни экипажа?… Ждать…

–  Ждать, пока они появятся!
– восклицает Пэншина.
– А если они так и не появятся…

–  Надо их раздобыть, - замечает Фрасколен, которому никогда не изменяет практическое направление его ума.

–  Где?… - рычит Себастьен Цорн, бегая взад и вперед по дороге.

–  Там, где их найдете!
– отвечает кучер.

–  Э, послушайте-ка, любезный возница, - и голос виолончелиста мало-помалу поднимается до верхних регистров, - это что за ответ? Хорошее дело… по своей неловкости вы нас вываливаете, ломаете карету, калечите лошадей, а потом говорите: «Выкручивайтесь, как знаете!»

Увлеченный потоком собственных слов, Себастьен Цорн начинает изливаться в бесконечных»и по меньшей мере бесполезных упреках, но его прерывает Фрасколен:

–  Дай-ка я с ним поговорю, старина Цорн.

Затем он снова обращается к кучеру:

–  Где мы находимся, приятель?

–  В пяти милях от Фрескаля.

–  Это железнодорожная станция?

–  Нет… прибрежный поселок.

–  А там найдется экипаж?

–  Экипаж… вряд ли… тележка, пожалуй, найдется…

–  Запряженная волами, как во времена меровингских королей!
– восклицает Пэншина.

–  Это неважно!
– говорит Фрасколен.

–  Ладно!
– вмешивается опять Себастьен Цорн.
– Спроси-ка у него лучше, есть ли в этой дыре постоялый двор… Надоело мне шататься по ночам…

–  Друг мой, - спрашивает Фрасколен, - имеется ли в Фрескале какой-нибудь постоялый двор?

–  Да… Там мы должны были менять лошадей.

–  И чтобы добраться до этого поселка, надо идти по дороге?

–  Прямо по дороге.

–  Пошли!
– кричит виолончелист.

–  Но как быть с этим беднягой? Жестоко оставлять его одного… в таком положении, - замечает Пэншина.
– Послушайте, приятель, а с нашей помощью вы не могли бы?…

–  Невозможно, - отвечает кучер.
– Да я сам лучше останусь здесь… у кареты… Утром я уж соображу, как отсюда выбраться.

–  Нам бы только добраться до Фрескаля, - продолжает Фрасколен, - а там мы могли бы послать кого-нибудь к вам на помощь…

–  Да… хозяин постоялого двора меня хорошо знает - и не оставит в беде…

–  Ну что ж, идем?… - восклицает виолончелист, берясь за футляр своего инструмента.

–  Сию минуту, - отвечает Пэншина, - но сперва помогите-ка мне устроить нашего кучера на откосе.

Действительно, его необходимо унести с дороги, и поскольку он не в состоянии пользоваться своими порядком-таки поврежденными ногами, Пэншина и Фрасколен поднимают его, переносят и усаживают под большим деревом, нижние ветви которого спускаются зеленым пологом.

–  Двинемся ли мы когда-нибудь?… - вопит Себастьен Цорн в третий раз. Тем временем при помощи ремней он уже пристроил футляр у себя за спиной.

–  Готово, - говорит Фрасколен.

Затем он обращается к кучеру:

–  Итак, решено… Хозяин фрескальского постоялого двора пришлет за вами… А сейчас вам ничего не нужно, приятель?…

–  Да вот, - отвечает кучер, - хотелось бы глотнуть джину, если у вас во фляжках осталось.

Фляжка Пэншина еще полна, и «Его высочество» охотно жертвует ее.

–  Ну, милейший, - говорит он, - чтобы не продрогнуть, ночью вы будете подогревать себя… изнутри!

Очередное негодующее восклицание виолончелиста побуждает, наконец, его товарищей двинуться в путь. Хорошо еще, что их вещи остались в багажном вагоне поезда и не были перенесены в карету. Если даже вещи и прибудут в Сан-Диего с запозданием, музыкантам по крайней мере не придется тащить их на себе до Фрескаля. С них достаточно и скрипок, и даже больше чем достаточно футляра с виолончелью. Правда, ни один музыкант, достойный этого имени, никогда не расстается с инструментом, так же как солдат со своим ружьем или улитка со своей ракушкой.

Идти ночью по незнакомой дороге в пустынной местности, где злоумышленники обычно встречаются чаще, чем мирные путешественники, - дело, внушающее некоторое беспокойство. Именно в таком положении и оказался квартет. Французы, разумеется, народ храбрый, а уж у наших героев храбрости было хоть отбавляй. Но между храбростью и безрассудством существует граница, преступать которую неблагоразумно. В конце концов, если бы железнодорожный путь не оборвался на равнине, затопленной наводнением, если бы карета не перевернулась в пяти милях от Фрескаля, нашим артистам не пришлось бы пускаться в ночное путешествие по этой подозрительной дороге. Впрочем, будем надеяться, что с ними ничего худого не случится.

Было около восьми часов, когда Себастьен Цорн и его товарищи двинулись к побережью, в направлении, указанном кучером. Скрипачам грешно было бы жаловаться на свои кожаные футляры с инструментами, легкие и не громоздкие. Они и не жаловались - ни мудрый Фрасколен, ни веселый Пэншина, ни мечтатель Ивернес. Но каково было виолончелисту с его ящиком - целый шкаф на спине! Разумеется, при своем характере он находил достаточно поводов для гнева. Отсюда и ворчанье и жалобы, изливавшиеся потоком междометий: ах! ох! уф!

Уже совсем стемнело. Густые облака мчатся по небу, и порою в узкие просветы между ними насмешливо выглядывает лунный серп. Неизвестно отчего, вернее всего, просто потому, что он сейчас сердит и сварлив, Себастьену Цорну не нравится светлокудрая Феба. Он грозит ей кулаком и кричит:

–  Ну, а ты чего выставила свой дурацкий профиль! Что может быть нелепее этого ломтя недозрелой дыни, который разгуливает по небу!

–  Было бы лучше, если бы луна повернулась к нам фасом, - говорит Фрасколен.

–  Это почему же?… - спрашивает Пэншина.

–  Да потому что нам тогда было бы светлей.

–  О непорочная Диана, - декламирует Ивернес, - о мирная вестница ночей, спутница земли, о ты, обожаемый кумир прелестного Эндимиона!…

–  Прекратишь ли ты свою балладу?
– кричит виолончелист.
– Беда, если первые скрипки начинают нажимать на квинту!

–  Прибавим-ка шагу, - говорит Фрасколен, - а то мы рискуем заночевать под открытым небом…

–  Если оно не будет затянуто тучами… А кроме того, мы рискуем опоздать на концерт в Сан-Диего, - замечает Пэншина.

–  Что за глупая затея! Черт побери!
– восклицает Себастьен Цорн. От его резкого движения футляр с виолончелью издает жалобный звук.

–  Но ведь затея эта, старик, была твоя… - говорит Пэншина.

–  Моя?…

–  Ну ясно! А почему нам было не остаться в Сан-Франциско? Ублажали бы слух милейших калифорнийцев…

–  Еще раз спрашиваю, - говорит виолончелист, - зачем мы поехали?

–  Потому что ты так захотел.

–  Ну, надо сознаться, это была пагубная мысль, и если…