Собрание сочинений в 2-х томах. Т.II: Повести и рассказы. Мемуары.
Шрифт:
Нелли лежала рядом с диваном, ее глаза светились зеленым огнем. Она не спала и слушала бурю. Не спал и я, но уже не томился.
Я глубоко вбирал воздух, ставший прохладным, освежающим сердце и легкие. Мне было бы совсем хорошо, если бы не сожаление о том, каким жалким ничтожеством был я в течение всего этого дня. И всё только оттого, что надвигалась гроза! Если бы я это знал, я бы, вероятно, сумел, сделав над собой усилие, побороть ее.
Отбушевав, гроза пролетела, но мою стеклянную клетку всё еще освещали молнии. Взбудораженный сад утихал; дождь уже не барабанил в стекла, а сонно стучал по железной крыше. Светящихся глаз Нелли я более не видел, она закрыла их, может быть, уснула. Стал дремать и я.
Я засыпал, когда услышал, что Нелли заворчала; и, открыв глаза, я увидел, что она стоит, вся подавшись к двери в сад. Валентин при мне ее запер, оставив ключ в замке.
Сначала я ничего не мог различить за дверью, наполовину стеклянной. Ничего не было и слышно, кроме стихающего шума дождя. Но когда вспыхнула молния, то я увидел, что за дверью стоит кто-то в чем-то светлом. Я встал и направился к двери, бросив Нелли, чтобы она не залаяла: «Нельзя!»
Теперь, подойдя к двери вплотную, я при свете глухонемых электрических разрядов ясно увидел, что за нею — женщина в одном легком светлом платье и с непокрытою головою. Я колебался, что мне делать, открывать или нет, ведь меня не предупредили о возможности неожиданного ночного визита. Но, с другой стороны, там, за дверью, под дождем, в этот поздний час мокнет женщина. И нерешительность моя продолжалась лишь до тех пор, пока я не услышал негромкое:
— Откройте… Отоприте!
Я повернул ключ, и дверь распахнулась — ее нетерпеливо тянули с той стороны. Меня обдал порыв свежего, сырого воздуха, влетевшего на веранду вместе с каплями дождя, а мою шею обняли две мокрые, холодные руки и вздрагивающие губы прижались к моим губам. Всё это меня почти напугало, но — мужской рефлекс! — я обнял женщину, почувствовал ее худобу, и ответил на поцелуй.
Когда же она оторвала свои губы от моих, то я услышат нежное и страстное:
— Ты мой единственный!.. ты самый лучший!.. Валентин. Валентин, если я еще живу, то только для тебя!
— Но я не Валентин! — опомнился я, выпуская незнакомку из своих объятий. — Я совершенно случайный человек в этом доме.
Женщина отпрянула и замерла, как бы не веря своей ошибке. Вспыхнула молния, и я увидел огромные глаза, полные ужаса или отчаяния. Она вскрикнула тем же птичьим вскриком, который я уже слышал, и бросилась от меня в глубину сада. Я остался на пороге раскрытой двери, смущенный и растерянный. Справа я услышал шаги — к двери подошел рослый мужчина в шортах, без рубашки, в вспышках молний мокрые плечи стеклянно блестели.
— Валентин Петрович? — спросил он, вглядываясь.
— Нет, — ответил я. — Только его гость, заночевавший от непогоды.
— Простите, пожалуйста! — сказал он. — Вас, наверное, побеспокоила моя больная жена. Я недоглядел, она убежала из дому. Вы не видели, куда она направилась?
— Прямо туда, — показал я направление.
— Спасибо.
Он ушел, а я запер дверь, лег и тотчас же уснул.
Валентин, как было условлено, разбудил меня ровно в семь часов. Вымытый ливнем, сад уже блистал в ярком солнце; его золотые лучи пробивались и в мою стеклянную клетку. Я чувствовал себя совершенно здоровым, сильным, бодрым и, самое главное, очень счастливым. Я даже удивился — почему мне так хорошо? Гроза прошла, чудное утро — вот и всё. Много ли надо человеку? Случайно взглянув на барометр, я увидел, что синяя стрелка перешла в правое полукружие диска, направляясь от «переменно» к «ясно».
В ванной комнате я смыл под теплым душем все остатки испарины вчерашнего проклятого дня и потом до тех пор стоял под холодными струями, пока у меня не застучали зубы. Затем, растерев тело мохнатым полотенцем, веселый, бодрый, радующийся неизвестно чему и отчаянно голодный, я снова вышел на веранду, где Аглая Ивановна и Валентин уже пили чай. Поздоровавшись, поцеловав руку барыни, я сел за стол. Голодный взор мой удовлетворенно отметил на нем много вкусных вещей.
Аглая Ивановна спросила, хорошо ли я спал, не беспокоило ли меня что-нибудь.
— Нет, всё превосходно! — жизнерадостно ответил я, умолчав почему-то о ночном визите.
Дело в том, видите ли, я потому спрашиваю, — пояснила она, — что наша больная квартирантка всю ночь бегала по саду, и ее муж гонялся за нею. Они живут во флигеле, в глубине сада. Там у нас такая беленькая хатка, вроде малороссийской. Нам очень беспокойно, конечно, но доктора требуют, чтобы для бедняжки был такой тихий деревенский уголок. Мой Валя жалеет ее и мужа, такого самоотверженного. Он так любит ее, что целиком принес себя в жертву.
Я взглянул на Валентина. Беллетрист пил чай, опустив глаза. Он не сказал ни слова. Его лицо с тонкими темными бровями и красивым рисунком рта было привлекательно. «Тут какая-то тайна, — подумал я. — Мать что-то недоговаривает или не знает. Впрочем, какое мне дело?»
Через полчаса я уже возвращался. Крепкий грунт дороги не был размыт ливнем, прошумевшим ночью. Лишь в углублениях оставались лужи, маленькие озерки, отражавшие голубое небо. В некоторых из них плавали листья, сорванные грозой с деревьев. Нелли бежала передо мной, хорошо накормленная, а потому самоуверенная и независимая, — она знала, что мы возвращаемся домой.
Из какого-то палисадника выскочил кудлатый хорошенький песик с пышным хвостом султаном. Он самоуверенно проскакал к Нелли, желая познакомиться. Но Нелли на ходу, ощетинив шерсть на загривке, так куснула самоуверенного пса, что тот с жалобным визгом откатился мне под ноги.
Я остановился и стал укорять Нелли.
— Ну, зачем ты обидела его? — выговаривал я ей. — Ты злая собака, попрошайка и негодница! Разве ты не могла просто пробежать мимо, не пуская в ход своих зубов?
Расставив передние лапы, Нелли смотрела на меня принужденно и покорно. Она никогда не протестовала, но всегда всё делала по-своему. И когда мы опять тронулись, она начала ускорять аллюр, всё удаляясь и удаляясь от меня. Я ей крикнул: «Нелли, назад!» Она приостановилась, оглянулась и. сообразив, что она уже вне пределов моей досягаемости, поскакала домой одна. Словом, она меня бросила — я не был больше ей нужен.
Но мне в это утро было так хорошо, что я не рассердился на нее. «Всякий ищет свое, — думал я. — Собака кость с остатками мяса, мать — удачи для сына, сын — славы. Безумная женщина, не замечая любви мужа, стремится к другой любви. А чего ищу я? Ничего. Я люблю только точно писать жизнь, как пишет ее художник-реалист. Я хотел бы, чтобы мой потомок, удаленный от меня бесконечно, прочитав написанное мною, подумал: «А ведь он дышал и чувствовал совсем так же. как дышу и чувствую я. Мы — одно!» И подумал бы обо мне как о друге, как о брате. Но, Боже мой, чего же, в конце концов, я хочу? Не больше и не меньше как бессмертия!»
И я ласково засмеялся над самим собою.
МЕМУАРЫ
О СЕБЕ И ВЛАДИВОСТОКЕ [65]
Расскажу лишь о том периоде моей жизни, который связан с Владивостоком. Пожалуй, это будет правильно, потому что Арсений Несмелов родился именно в этом городе, в апреле 1920 года, когда местная газета «Голос Родины» впервые напечатала стихотворение, так подписанное.
65
О себе и о Владивостоке. «Рубеж». Владивосток. 1995, № 2/863, по автографу из архива И.А Якушева; прижизненная публикация неизвестна. Написано как большое письмо Якушеву — отсюда обращения в тексте, в начале и в конце в наст. публикации снятые. Якушев Иван Александрович (1882–1935) — редактор русского общественно-экономического сборника «Вольная Сибирь», выходившего в Праге дважды в год в 1927–1931 гг.; член ЦК партии эсеров, в начале 1920-х гг. некоторое время участвовал в политической жизни Владивостока. Всего вышло девять (№ 6–7 сдвоенный) номеров «Вольной Сибири»; литературно-художественный раздел имелся в четырех последних, причем Несмелов печатался в каждом. Автобиографический очерк «О себе и о Владивостоке» был запланирован в № 10, не увидевшем света. «…Журин, какая-то Екатерина Грот и много других…» — Журин Александр Иванович (1878 — после 1930), поэт, переводчик, автор сборника «Радостный круг» (М., 1915), жил во Владивостоке, позже в Японии, в 1923 г. вернулся в Москву. Грот Елена Петровна (1891–1968) — поэт, критик; во Владивосток приехала вместе с мужем, командированным в армию А.В. Колчака; в начале 1921 г. уехала в Сан-Франциско. «Реоносуки Идзуми. Редактор-издатель ежедневной газеты “Владиво-Ниппо”» — имеется в виду Идзуи Реноскэ (1871–1931), японский журналист, литератор, издатель и редактор газеты «Владиво-Ниппо», выходившей во Владивостоке на японском (с декабря 1917 по октябрь 1922 гг.) и русском (с апреля 1920 по октябрь 1922 гг.). Несмелов стал первым редактором русского издания. «Особенно доставалось нам от Насимовича-Чужака…» — Насимович Николай Федорович (псевд. Чужак; 1879–1937), журналист и критик. В 1919 г. попал во Владивосток, где редактировал газету «Красное Знамя»; в начале 1920-х гг. возглавил группу «Творчество», в которую входили С. Алымов, С. Третьяков и пр. Перебрался в Читу, затем в Иркутск и в Москву. Умер от кардиосклероза в Ленинграде как персональный пенсионер Совета общества старых большевиков, «…грозный массив японского броненосца, теперь “Микаса”, а в прошлом русский “Ретвизан”…» — «Ретвизан» был захвачен японцами не при Цусиме, а в Порт-Артуре и впоследствии переименован ими в Hizin («Хизен», как называет его в своих мемуарах С. Третьяков). «Познакомился тут я, между прочим, с замечательным человеком — Юрием Галичем…» — Галич (Гончаренко) Георгий Иванович (1877–1940), профессиональный военный, генерал, поэт, прозаик. Печататься начал благодаря поддержке К. Случевского; автор более дюжины книг. С приходом в Приморье большевиков перебрался в Европу, жил в Латвии. Получив вызов из НКВД, повесился. Об упоминаемом владивостокском сборнике стихов сведений нет, хотя стихотворение «Свиристели» действительно существует. «…чрезвычайно даровитого Венедикта Марта…» — Венедикт Март (наст, имя и фам. Венедикт Николаевич Матвеев; 1896–1937), поэт и прозаик, сын известного краеведа Н.П. Матвеева-Амурского (1865–1941), брат Гавриила Матвеева (умер от тифа в 1922 г.), писавшего под псевдонимом Фаин, отец поэта И. В. Елагина. «“Современные записки” вот уже несколько лет должны мне за два стихотворения 76 франков» — за стихотворения «Шесть» (1928. № 36) и «Прикосновения» (1929. № 39). «…Я поехал к Николаю Меркулову» — Меркулов Николай Дионисьевич (1869–1945), в прошлом октябрист, министр иностранных дел временного Приамурского правительства и старший брат главы вышеназванного правительства (с мая 1921 г.), экономиста и публициста Спиридона Дионисьевича Меркулова (1870–1957). «…у одинокой скалы Коврижки» — имеется в виду скалистый остров Коврижка в Амурском заливе, напротив железнодорожной станции Седанка близ Владивостока. Ср. описанную здесь встречу со стихотворением Несмелова «Партизаны» из сб. «Кровавый отблеск». «… Показывали “Гамлета” с Астой Нильсен» — кинофильм вышел на экраны в 1920 г. Нильсен Аста (1881–1972) — датская звезда немого кино, «…словом, 11 июля 1924 года» — обычно первым днем путешествия из Владивостока в Харбин Несмелов называл 11 июня 1924 г., иногда — 11 мая; поскольку он же указывает, что этот день приходился на воскресенье, то верна последняя дата.«…который должен был прибыть к условленному месту на своей юли- юли» — см. очерк «Наш тигр», а также стихотворение «Юли-юли».