Чтение онлайн

— Зачем такие пошлости говорить? — строго спросила Ирочка.

Иван Егорович легко вздохнул, будто прощал ей что–то.

— Ладно.

Ирочке, конечно, только показалось, что Иван Егорович отвратительно усмехнулся, а Володька состроил пошлую гримасу. Когда Иван Егорович пошутил, Ирочка показалась Володьке невестой, его невестой, и его охватило такое чувство, какое нельзя было выразить словами. А Иван Егорович подумал, что любовь у ребят дошла до самой кроны той березки, под которой он их ждал, и теперь, сказал он себе, уж ничего не поделаешь.

Пока Ирочка сердилась, они дошли до знакомой низенькой калитки, и здесь Ирочку пронзили черные с зеленью глаза Нины Петровны. Ирочка, однако, справилась с властью этих глаз и ответила тетке таким кротким взором, словно ей было не девятнадцать, а всего десять лет.

— Ну, здравствуй, племянница!

— Здравствуйте, тетя!

— Первой надо здороваться.

— Не успела.

— Ждала, не дождалась.

Иван Егорович посмотрел на Володьку. Тот суетливо снял свою соломенную шляпу и стал кланяться. Иван Егорович даже присвистнул от досады. И этот пойдет под башмак! Вот царица, леший тебя задери!

— Работаешь, девочка?

— Работаю.

— Ну как?

— Очень довольна.

— Чем?

— Тем, что работаю.

— Какая у нас работа, — искательно вставил Володька, — ничего увлекательного.

Тетка посмотрела на него безмерно холодно.

— Работа не должна быть увлекательной.

— Да, да! — все так же искательно пробормотал Володька. — Конечно!..

— Работа должна быть работой. Не следует путать работу с увлечениями.

Володька, усиленно соображая, посматривал то на Ивана Егоровича, то на Ирочку. Концепции Нины Петровны были им давно знакомы, а он думал: «Черт ее знает, эту страшную бабу, может быть, она и впрямь знает то, о чем говорит».

— А то, — продолжала Нина Петровна своим режущим слух голосом, — подайте им увлекательную работу! Зажгите их! Ересь! Нянькой работать в больнице, как, по–вашему, увлекательно? Судно из–под умирающего выносить! Это вас может зажечь? А без нянек мы больных гноить будем. Не приучайте себя к пустым понятиям. Увлекательно, не увлекательно… Ересь!

Все молчали. Володьке хотелось есть. Откуда–то вместе с голубым ветерком доносились ароматы пахнущего пирогом праздничного детства.

— Пожалуйте на терраску, дорогие гости, — пригласил Иван Егорович. — Стол накрыт.

Стол был накрыт не богато и не бедно, а в меру. Посреди стола стоял обязательный винегрет, который Нина Петровна готовила невероятно острым — с горчицей, горьким перцем, пикулями и со специально выбранной самой злой селедкой. Ее винегрет неизменно вызывал много разговоров за столом. Нового человека кидало от него в жар, привычный же едок относился к нему с веселым ужасом. Иван Егорович признавал этот винегрет как тонкую закуску после рюмки водки, но больше любил натуральный студень, без городских фокусов, с хрящами и смоленой кожицей говяжьих ног. Припасы для студня он всегда доставал сам. Колбасу он покупал ленинградскую, с чесноком и без жира, сыр — самый дорогой, хоть и понемногу. Нина Петровна и Иван Егорович были людьми городскими и не умели много заниматься праздничными яствами, но все же без торжественного воскресного пирога садиться к столу не любили. Запах этого пирога и воскресил в душе Володьки праздники станичного детства. Он с восхищением посмотрел на стол, потом перевел взгляд на Ирочку.

— Вот она… — заговорил Володька и кивнул на Ирочку.

— У меня имя есть.

— …она, — не сдался Володька, — укоряет меня, что мы с ребятами по ресторанам бегаем. А мы не бегали бы, если бы жили, как люди. Я с детства за таким столом не сидел.

Володька забыл или приврал сознательно: Сонина мама не раз угощала его пирогами и наливками. Но сейчас он не должен помнить о Соне. Иван Егорович поддержал Володьку, но Нина Петровна резко сказала:

— Ересь!

Все притихли.

— Ты, парень, считаешь, что по ресторанам слоняются только те, у кого дома ничего нет. Ересь! Вас в рестораны с жиру тянет.

— Мы о другом говорили, — строго и значительно сказала Володьке Ирочка. Он покорился: «Молчу».

Нина Петровна посадила Володьку против себя. Она так откровенно изучала его, что он стал самому себе казаться виноватым и с минуты на минуту ждал какого–то суда. Он крепился, ища поддержки у Ивана Егоровича, но тот не обращал внимания на очередную интермедию, как он называл про себя коварные приемы своей супруги. Ему хотелось спокойно, по–человечески позавтракать.

— Что же ты? — сказала ему Нина Петровна. — Разлей. Мне не надо. Ире тоже.

— А тебе почему не надо?

— Не надо, и все.

— Слушаюсь!

Иван Егорович не без удовольствия исполнил приказание.

— О чем же вы говорили? — спросила Нина Петровна, возвращаясь к прерванному было разговору.

— Не стоит, тетя, — просительно ответила Ирочка.

— Я догадываюсь.

— Тем более…

В ту минуту, когда Иван Егорович поднял рюмку, чтобы чокнуться с Володькой, Нина Петровна зловеще произнесла:

— Догадываюсь. Алкоголизм — бич человечества…

Рюмки их так и не соприкоснулись. Иван Егорович поставил свою на стол.

— Правильно. Но зачем же под руку? Опять же гость…

Иван Егорович хотел сказать, что можно отбить у гостя охоту к вину, но не договорил. Володька выпил, не обратив никакого внимания на слова Нины Петровны. Никто не знал, что у Володьки выработалась в мозгу защитная пленка, именуемая иммунитетом, к громким и общим словам. Нина Петровна посмотрела на Володьку с нескрываемым презрением. Она сказала ему, чтобы он пил и ел на здоровье, и предрекла ему неизбежную преждевременную смерть от алкоголизма. Володька ел, пил и смеялся, как счастливый дикарь среди цивилизованных людей. Он не верил, что преждевременно умрет от алкоголизма. Нина Петровна, однако, настаивала на своем и рассказала страшную историю о патологическом опьянении. К ним в больницу недавно доставили солидного семейного человека, который в приступе патологического опьянения натворил у себя дома черт знает что. Его связали, а он плевал в людей кровавой пеной и ругался, как последняя скотина. Утром, придя в себя, он плакал от стыда и смертельной тоски. Милиция не пощадила его солидности, и прямо из больницы он отправился отбывать две недели, положенные ему по закону.

Володька задумался.

— Патологическое… Это как же случается? — внимательно спросил он.

— Случается, милый мой. С каждым может случиться.

Когда она объясняла Володьке сущность патологического опьянения, Ивана Егоровича за столом не было. Он явился с огромным деревянным блюдом, на котором лежал мясной пирог, испускавший необыкновенно тонкие ароматы. Иван Егорович некоторое время подержал блюдо на руках, как бы давая знать, что наступила лучшая часть завтрака. Потом он поставил блюдо посреди стола и увидел, как лицо Нины Петровны на мгновение осветилось истинно женским гостеприимством. Довольный Иван Егорович повторил поговорку собственного сочинения, известную всем, кроме Володьки:

— Ни подо что не пей, а под пирог выпей.

Они выпили под пирог. Всем стало хорошо, но Володька сидел, не говоря ни слова.

— Патологическое… — сказал он наконец с озабоченным видом. — Вот штука–то… Надо же!

Ирочка весь завтрак молчала. Слово «муж» не давало ей покоя, а история с патологическим опьянением совсем расстроила. Воздушный, как облако, пирог камнем ложился в желудке, клонил ко сну. Если сейчас не отказаться от традиционного кофе со сливками и не убежать, то непременно уснешь, и тогда пропала вся поездка на дачу! Отказаться от кофе не удалось, но молодые силы взяли свое. Ирочка устояла, а Володька вообще не испытывал ни тяжести, ни истомы. Один Иван Егорович с наслаждением растянулся на раскладушке.